Он вскочил на сиденье кучера и похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой:

— Как ты предпочитаешь: разместиться здесь, лицом вперед, или ты чувствуешь себя спокойнее там, где сейчас сидишь? — спросил он. Эти двусмысленные слова сопровождались требовательным блеском глаз, который Джорджина сочла вежливым не заметить, однако ее щеки слегка порозовели, когда после ее ответа:

— Спасибо, мне здесь очень удобно, — он откинул назад свою темную голову и громко рассмеялся, прежде чем натянуть вожжи и подбодрить Шину пощелкиванием языка, которое кобыла сразу же поняла как сигнал к началу движения.

Джорджина расслабилась на своем сиденье и стянула с себя пальто — было мягкое безветренное утро и солнце уже начинало греть. Она начала испытывать приятное чувство от подскакиваний и раскачивания в такт движениям быстроногой кобылы, и первое настоящее впечатление от местности вне пределов Орлиной горы было захватывающим.

Они все еще были довольно высоко, однако дорога постоянно спускалась к долине, покрытой пышной зеленью, в глубине которой покоилось озеро, поверхность которого имела молочный оттенок и которое она видела из своего окна. Позади нее крепость — они уже достаточно удалились от нее — казалась прикрепившейся с орлиной цепкостью к черной горе, которая как бы породила ее, и даже лучи солнца, падающие на нее, не могли придать этой унылой массе хоть какую-то привлекательность.

Джорджина отвернулась от этого пугающего величия, чтобы насладиться нежной красотой склонов долины. Было очень тихо, и только ритмичное постукивание копыт Шины по твердой дорожке нарушало гнетущее спокойствие, и ни одна струйка дыма из трубы не виднелась в неподвижном воздухе. Когда они достигли подножия горы, ей показалось, что она находится в гигантском амфитеатре, где горы поднимались над горами, покрытыми вереском. В укромной долине, защищенной от атлантических ветров огромными спинами скал, обильная растительность контрастировала своей темной зеленью с укрытыми тенью торфяными болотами.

Лайэн, бросивший несколько взглядов назад, казалось, довольствовался сценической речью, произносимой про себя, и она была благодарна ему за молчание.

После ряда лет жизни среди жесткого бетона и кричащего освещения Нью-Йорка она еще не приспособилась к неожиданной красоте, которая ворвалась так внезапно в ее сознание; ей надо было время, чтобы усвоить эту красоту, попытаться преодолеть чары, захватывающие ее. Лайэн был достаточно проницателен, чтобы понять это, и только почти через целый час пути он вторгся в поглотившие ее мысли, и то только потому, что увидел своего арендатора, Дэниела Кавану, низко склонившегося под тяжестью корзины с торфом, которую он тащил с болота в свою хижину, которую как раз уже можно было рассмотреть вдали.

— Доброе утро, Дэниел! — приветствовал его Лайэн, натянув вожжи.

Джорджина взглянула на него и увидела человека, когда-то высокого, но теперь ссутулившегося под грузом лет, его иссохшее лицо расплылось в улыбке, служащей ответом на их приветствие. Он опустил свою тяжелую ношу со спины, и, даже выпрямившись, едва достал до рук Лайэна, чтобы пожать их.

— Я не знаю, как я счастлив видеть вас сегодня, Ардьюлин, ведь как раз приехала Дидра. Да, моя дочь только что приехала домой! — Это было сказано с такой неистовой гордостью, что у Джорджины ком встал в горле. Кем бы ни был этот слабосильный старик, несомненной была его глубокая привязанность к дочери, Дидре. Ее имя, произнесенное с таким восторженным возбуждением, прозвучало как нежная ласка.

Лайэн издал радостный возглас:

— Дидра дома? Это превосходная новость, я не ожидал снова ее увидеть. Быстро, Дэниел, погружайся в кабриолет, и мы сделаем ей сюрприз, если вернемся вместе!

Старик охотно вскарабкался в кабриолет, и перед тем, как тронуться, Лайэн кратко представил их друг другу:

— Дэниел, это Джина Руни, племянница нашего старого друга Майкла и одна из моих американских кузин.