Я понимала, что мне хорошо, пока укладывала Джой в коляску. Началась подготовка к съемкам моего фильма. Моя версия статьи «Любовь с пышной дамой» вышла в ноябре, заменив колонку Брюса. Как сказала мне главный редактор, реакция была ошеломляющая. Каждая женщина, которая когда-либо чувствовала себя слишком большой, слишком маленькой, слишком уродливой или странной, чтобы вписаться в рамки общества или быть достойной любви, написала, чтобы похвалить мое мужество, осудить эгоизм Б., поделиться своими собственными историями о том, как быть большой женщиной в Америке, и пожелать всего наилучшего малышке Джой.

– Я никогда подобного не видела, – сказала главный редактор, описывая груды почты, детских одеял, детских книг, плюшевых мишек и различных религиозных и светских талисманов удачи, которые заполнили почтовую комнату «Мокси». – Может, вы захотите регулярно писать для нас?

Она все продумала – я буду делать ежемесячные сводки с фронта матери-одиночки, постоянно обновляя информацию о своей жизни и жизни Джой.

– Я хочу, чтобы вы поведали миру, каково это – жить своей жизнью, в своем теле. Работать, встречаться, уравновешивать своих одиноких друзей обязанностями матери, – сказала она.

– А что насчет Брюса? – вопрос вырвался сам собой.

Я была в восторге от возможности писать для «Мокси» (еще больше, когда они сказали, сколько мне заплатят), но меня не прельщало то, что мои статьи будут появляться со статьями Брюса. И что придется наблюдать, как он рассказывает читателям о своей сексуальной жизни, а я буду вещать им про отрыжку и подгузники и что мне никогда не найти подходящий купальник.

– Контракт Брюса не был продлен, – решительно ответила редактор.

Меня это вполне устроило, и я с радостью согласилась на ее условия.

Я провела декабрь, обустраивая новую квартиру и свою новую жизнь. Я старалась ничего не усложнять. Я просыпалась по утрам, одевалась и одевала ребенка, брала Нифкина на поводок, катала Джой в коляске, гуляла в парке, сидела на солнышке. Нифкин приносил мячик, соседи умилялись Джой. Потом я встречалась с Самантой за кофе и практиковалась быть на людях, среди машин, автобусов, незнакомцев и сотен тысяч других вещей, которых я начала бояться после того, как Джой так внезапно появилась на свет.

По той же причине я нашла терапевта: теплую женщину примерно того же возраста, что и моя мать, от которой исходило ощущение комфорта. У нее был бесконечный запас бумажных салфеток, и, казалось, ее нисколько не покоробило, что я провела первые два сеанса, безостановочно рыдая, а на третьем начала рассказывать давнишнюю историю о том, как отец любил меня и как мне было больно, когда он ушел. И все это вместо того, чтобы решать насущную проблему.

Я позвонила Бетси, моему редактору, и договорилась вернуться на неполный рабочий день, принять участие в некоторых крупных проектах, работать из дома, если я понадоблюсь.

Я позвонила маме, и мы договорились каждую пятницу вечером ужинать у нее дома. Потом мы с Джой оставались ночевать, чтобы на следующее утро пойти на занятия по плаванию для малышей в Еврейском центре. Джой нырнула в воду, как маленькая утка.

– Я никогда не видела ничего подобного, – рычала Таня, когда Джой гребла руками, очаровательная в своем маленьком розовом купальнике с оборками. – Она будет плавать, как рыба!

Я позвонила Одри и извинилась… Ну, я сделала все, что могла, чтобы извиниться, в промежутках между ее безостановочными извинениями за Брюса. Она сожалела о том, как он себя вел, сожалела, что его не было рядом со мной, больше всего сожалела о том, что она ничего не знала, не смогла заставить его поступить правильно. Что, конечно, было невозможно. Нельзя заставить взрослого человека делать то, чего он не хочет.