Он вышел, но в ту же секунду голова его снова показалась в дверях.

— Вас тут ждут.. — Он выразительно мигнул.

Я вышел в приемную. Там было несколько человек — Бала, Ниязов, еще кто-то. В углу весьма решительно, не глядя ни на кого, с голыми коленками, в черном траурном платье и таком же черном платке сидела жена Умара Кулиева. Я едва не назвал ее про себя вдовой, хотя приговоренный к расстрелу муж Кулиевой пока еще был жив.

— Ко мне? — спросил я. Она поднялась. — Проходите.

Едва мы уединились, за дверью кабинета воцарилась полная тишина. Я словно кожей почувствовал интерес моих коллег, вызванный приходом Кулиевой.

Я предложил ей сесть. Она села недовольно, ничем не дав понять, что помнит нашу первую встречу — на улице, накануне убийства Пухова.

— Гезель передала вам мое приглашение? — спросил я.

Она подняла голову. В приемной скрипнули половицы, затем послышались чьи-то приглушенные шаги на балконе. Я поднялся, закрыл балконную дверь.

Кулиева молчала. Я начал разговор снова:

— Тогда, в переулке, вы хотели ко мне обратиться. Может, по поводу мужа?

— А что по поводу мужа? — Она вскинула голову. По ее манерам я угадал в ней несовершеннолетнюю. В школе ее не обучили ни полным предложениям, ни интонациям вежливости. — И так все знают. Знают и молчат… — Она дернула носом.

— Молчат? О чем?

Она пожала плечами. Разговаривать с ней было одно удовольствие.

— Кто все? — снова спросил я.

— А все!.. — Она махнула рукой.

— Я, например, ничего не знаю.

— Вы — другое дело! Я говорю про местных!

— И Гезель?

— Ну, Гезель сейчас ничего не интересует, кроме своего живота…

Кулиева упорно не хотела смотреть мне в глаза.

— Но что же они знают, эти «все»? Ваш муж невиновен? Я попал в точку.

— Конечно, нет!

— А приговор? Он вошел в законную силу…

— Подумаешь! Рыболовные сети Умару подкинули, а потом будто бы нашли!..

— Кто подкинул?

— Милиция, рыбнадзор…

Иного я не ожидал от жены осужденного. Но меня интересовал Сергей.

— А Пухов верил, что ваш муж невиновен?!

— Сергей потом узнал… — Мне показалось, в ее отношении ко мне наметился поворот. — Сначала и Пухов не хотел ничему верить. Год не хотел верить! А когда Мазут передал ему записку от Умара…

— Касумов? Разве они не враждовали? В приговоре указано, что ваш муж в тот вечер поджег «козлятник» Касумова и Мазут с Ветлугиным его едва затушили…

— Ветлугин! — Она как-то странно взглянула на меня. — Вы сначала узнайте, что они с ним сделали, с Ветлугиным…

— Что вы имеете в виду?

В приемной послышалась громкая речь. Это Эдик Агаев о чем-то спросил Балу. Бала ответил. Мой заместитель как-то удивительно робел перед начальником милиции. Агаев интересовался — на месте ли я. Затем в дверях появился он сам — высокий, барственный, остановил холодный начальственный взгляд на Кулиевой, многозначительно помолчал.

— Я зайду позже, — сказал он. — Есть важные новости… — Он так же величественно удалился.

Мгновенного этого вторжения оказалось достаточно, чтобы уничтожить наметившееся было движение ко мне моей посетительницы.

— А-а… Что зря говорить! Не верите — ну и не верьте… — Она сделала движение подняться.