— Позже, — прошептала Флисс.

Она обняла Джека за шею, наклонила его голову к себе, и ее теплые влажные губы оказались в каком-нибудь миллиметре от губ Джека. Тело Джека немедленно отреагировало, и усталость как рукой сняло.

— Нет, сейчас! — хрипло потребовал он, чувствуя почти непреодолимую потребность уложить Флисс на стол, раздвинуть ноги и овладеть ею здесь и сейчас, послав к черту всех гостей. — Я и так слишком долго ждал, — прорычал Джек. — Пойдем в постель, и будем заниматься любовью всю ночь или, вернее, остаток ночи.

Джек жадно припал ко рту Флисс, протолкнув язык между приоткрытыми губами, а руки его в это время ласкали ее маленькие груди.

Фелисити отстранилась и капризным тоном возразила:

— Не сейчас, Джек, после. Я хочу танцевать, танцевать до рассвета.

Она высвободилась из его объятий и, повинуясь звучавшей в ее голове мелодии, закружилась по полу, демонстрируя безукоризненное совершенство молодого гибкого тела. Подол юбки взлетал высоко, до кружевной отделки по верхнему краю ажурных чулок, открывая взгляду стройные длинные ноги. Разгоряченный взгляд Джека скользнул выше, от тонкой талии к маленькой груди, вырисовывающейся под тонкой тканью платья. Джек отметил, что Флисс без бюстгальтера, хотя при таком платье с открытой спиной и воротом-хомутиком иначе и быть не могло. Затвердевшие соски явственно проступали сквозь ткань, словно моля о прикосновении, которого так жаждал сам Джек.

Взгляд его скользнул еще выше и наконец остановился на точеном личике, обрамленном серебристыми прядями коротко стриженных волос. Как только Джек увидел чувственные губы, сжатые в упрямую складку, его желание пропало напрочь. Ему не победить Флисс. Если он сдастся и протанцует всю ночь, то позже окажется просто не в состоянии предаваться любовным играм. К тому же, желая быть до конца честным перед самим собой, Джек был вынужден признать, что желание овладеть Флисс немедленно было не чем иным, как потребностью успокоить собственную гордость, которую все еще грызло воспоминание о единственной неудаче, доказать самому себе и Флисс, что та неудача и впрямь была единственной, что с ним все в порядке.

Гордость, только гордость, и ничего более. Джеку стало неуютно от этого неприятного открытия, а уж сделать из него логические выводы он и вовсе не смел, поэтому поспешно выкинул из головы гнетущие мысли.

— Ты не едешь? — Вопрос прозвучал как утверждение.

Джек не собирался тратить время и силы на объяснения, все равно это было бы бесполезно. Он только покачал головой.

— Нет, Флисс, я совершенно вымотался. Но я не хочу тебя удерживать…

— А я и не собиралась оставаться. Спокойной ночи, Джек. Увидимся утром… возможно, — с вызовом добавила она уже от двери.

Как только за Флисс закрылась дверь, Джек устало опустился на стул, налил себе еще чашку кофе и довольно долго сидел в одиночестве. Джек знал, что нужно идти спать; он так устал, что мог бы проспать целую неделю, но все не уходил. Он сидел, а в голове роилось множество мыслей, по большей части невеселых.

Время от времени он смотрел правде в глаза и всякий раз снова отворачивался от нее. Вот она, правда. В нем говорит гордыня, ни больше, ни меньше. Он слишком устал, чтобы копаться сейчас в своей душе, утро вечера мудренее, он подумает обо всем завтра, решил наконец Джек.

Легкое движение воздуха, еле слышный шелест юбок, и Джек понял, что уединение нарушено. Мысль, что Флисс передумала и вернулась, была какой угодно, только не радостной. Впрочем, Флисс не могла вернуться; вероятно, это всего лишь Кэти пришла убрать за ним, поэтому Джек не сдвинулся с места.

— Прошу прощения, сэр. Я не заметила, что здесь кто-то есть. Я вернусь позже…

— Не нужно, — перебил Джек.