Но с каждым оборотом педалей в душе Куродо возрастало беспокойство, а радость, которую он ощутил, получив телеграмму, набухла от влаги, отяжелела и опустилась на дно. Он уже не испытывал того прежнего душевного подъема, когда ничего еще не знал о существовании соперника. Ленивые лучи сентябрьского солнца светили прямо в глаза, свежий воздух был горек.

Таэко встретила Куродо, погладила его по щеке и извинилась за то, что в последний месяц они никак не могли встретиться.

– Ты недавно приезжал как раз в тот момент, когда я уезжала, да? Прости меня, мы разминулись.

Зачем она извиняется? Казалось, она пытается что-то скрыть с присущим ей изяществом. Он не мог принять окутывающую ее тайну.

– Извините, что долгое время не давал о себе знать. Спасибо, что пригласили меня. – Куродо отчужденно поклонился и бросил на нее бесстрастный взгляд: она смотрела в пол. Явной стала ее холодная красота, прежде скрытая за улыбкой, во взгляде проступала прятавшаяся в ней воля. Она словно решилась отказаться от чего-то, была похожа на человека, носящего траур. Кого-то оплакивала?

Улыбка обычно отвлекала Куродо от ее пышного тела. А сейчас он посмотрел на ее застывшие в печали губы, перевел взгляд на грудь и сглотнул, как будто впервые заметил ее округлые формы. Она стояла скрестив руки и слегка наклонив голову.

– Что с тобой? Ты не поиграешь мне, как прежде? Гордиться внезапно вскипевшим желанием не имело никакого смысла – Куродо сел за рояль и начал наигрывать сонату Моцарта. Но когда он касался клавиш, ему казалось, что трогает ее грудь, и он постоянно ошибался. Куродо убрал руки с клавиатуры и прошептал:

– Таэко…

Вдруг зазвонил телефон. Аса позвала ее, и она вышла из комнаты. Вскоре через дверь послышался ее голос:

– Хорошо, я приеду.

Куродо разглядывал украшавшие полку декоративные блюда и фарфоровые куклы, и вдруг ему показалось, что кто-то за ним наблюдает. Он оглянулся и заметил солнечные очки «Рэй-Бэн», которые следили за ним с книжной полки, где стояли Достоевский и Чехов. Куродо надел их и открыл первый попавшийся том: «Преступление и наказание».

– Черныш, ты что делаешь?

– В этой книжке так много иероглифов, замучаешься.

– Сними очки.

Услышав голос Таэко, Куродо смутился и положил обратно на полку очки, которые, возможно, забыл здесь его соперник.

– Говорят, ты недавно встречалась с дорогим для тебя человеком в Хибия, – сказал Куродо с таким видом, как будто он все знает, а она ответила:

– Да, – и посмотрела на него. – Ну и что здесь такого?

– Этот человек – твой возлюбленный?

– У меня никого нет. Что ты выдумываешь, Черныш?

«Таэко, ты… хитрая», – хотел сказать он, но осекся. Он чуть не бросил Таэко те же обвинения, что ему предъявляла «самая несчастная женщина в Японии», и кусал губы от стыда. Он не знал, куда направить стрелы мучившей его ревности. И вдруг вспомнил слова, которые она обронила во время недавней прогулки по реке. Она сказала тогда: «Ты свободный». Может быть, завидовала свободе Куродо потому, что ее кто-то лишал собственной свободы?

– А куда ты ездила в Хибия? – Куродо решил продолжить разговор во что бы то ни стало. Лучше легкая беседа, чем гнетущее молчание.

– В гостиницу «Империал».

– Я там жил.