Каору не сомневался – именно здесь он столько раз гулял с отчимом, пробегал сквозь эти торговые ряды, взбирался на насыпь, кидал камни с прибрежной полосы. Но он, прошлогодний, казался себе, нынешнему, вымышленным персонажем.

Тогда кто я теперь? Привидение, кукла, герой чужого сна?

Незаметным образом поселок превратился в беспредельно далекое место, хотя и находился поблизости.

Троица подошла к дому, где Каору прожил до восьми лет и куда восемь лет подряд наведывался Сигэру.

Видимо, уже привыкнув к жизни в особняке Токива, Каору удивился, как он мог раньше жить в таком крошечном домишке. Ему показалось, что за этот год сам он вырос в два раза.

В доме уже поселилась незнакомая семья.

И входная дверь, обитая фанерой, и крыша из оцинкованного железа, и покрытые известкой стены – на всем лежала печать провинциальной убогости. Так вот в каких местах скрывают содержанок, – Мамору смотрел на дом Каору, в котором теперь жили чужие люди, с интересом и разочарованием. На втором этаже на ветру сушилось мужское и женское белье, детская одежда. У входа стоял велосипед с приделанным детским сиденьем. Откуда-то доносилась вонь сточных вод, дымился костер из сухой листвы. По дороге, вдоль насыпи, нескончаемым потоком двигались автомобили, домохозяйки в тренировочных штанах выгуливали собак.

– Так вот где тебя выкормили. Понятно-понятно. – Мамору погладил Каору по голове. – Ну-ка, расскажи, что там внутри. – Мамору прикинул, что сможет при удобном случае шантажировать отца, если узнает, чем тот занимался в чужом доме.

За входной дверью, в прихожей, пол был выложен голубой плиткой. Ботинки Сигэру сверкали, как и его зачесанные назад волосы. Аккуратно поставленные носами к выходу, они всем своим торжественным видом напоминали их владельца. Когда Сигэру приходил сюда, он надевал деревянные сандалии Куродо и выходил в сад. Там стояли цветы в кадках, и Сигэру, указывая пальцем на каждый из них, спрашивал у мамы: «Что это за цветок? А что он означает?» Видимо, он совсем не разбирался в растениях. В саду росло сливовое дерево, и когда сливы созревали, их собирали и делали сливовое вино. При жизни Куродо сливы еще и мариновали.

Если идти по короткому коридору на первом этаже, то справа располагалась комната в европейском стиле, метров тринадцати, там стоял рояль, за которым отец сочинял музыку, а мама учила Каору основам пения и игры. В конце коридора была чайная комната, чуть больше семи метров. Сигэру садился по-турецки в этой маленькой комнатке и разговаривал с Куродо о музыке, с мамой – о будущем Каору.

Отчим всегда появлялся внезапно. Он приходил во второй половине дня, приносил торт, и они втроем пили чай. Когда солнце начинало садиться, он шел с Каору прогуляться по насыпи и на обратном пути уезжал домой; а порой они все вместе шли поужинать в ресторане, Каору с мамой провожали его, он садился в такси и уезжал. Или же Сигэру появлялся рано утром на черной машине, завтракал вместе со всеми бобами натто и супом мисо с водорослями и подвозил Каору в школу.

– Но он и на ночь, наверное, оставался. Где он спал? – спросил Мамору, следя взглядом за колыхающимся на ветру бельем на втором этаже, где была спальня.

– Мы засыпали в рядок, втроем.

– В доме у реки, как рыбы в банке?

– Но утром я просыпался в своей комнате, а дяди Сигэру уже не было.

– Уж конечно. – Мамору усмехнулся, и его воображение нарисовало ему картины ночных похождений отца, о которых тот никогда никому не рассказывал.

Наверняка папаша уносил уснувшего Каору в комнатенку напротив по коридору, а сам, стараясь не шуметь, водил шуры-муры с его матерью. И когда ночная тьма приобретала светло-серый оттенок, он бросал ей: «Приду через неделю» – и садился в вызванное такси.