Тея наклонила голову.

— Люди говорят, что он бог.

— Может, и бог. И если есть на земле человек, о котором можно сказать, что он бог, то это он. — Павлин покосился на Афину. — А ты как считаешь?

— Ну я всего лишь простая еврейка, — весело ответила она, обмахиваясь веером. — Мы верим в единого бога. Кроме того, тебе не кажется странным, что можно ложиться с богом в постель, как Леда или Европа?

— Я… не знаю, касается ли это меня лично, — неожиданно Павлин почувствовал, что краснеет, и поспешил перевести взгляд на загривок коня.

— Павлин, — в низком, бархатистом голосе Теи звучала насмешка. — Я никогда не скажу императору, что ты когда-то пользовался моей благосклонностью, а не просто приходил послушать мою музыку.

— Это совсем не то, о чем я думал, — тем не менее он ощутил нечто вроде облегчения. Да-да, в этом не было никаких сомнений. — Но о нем ходят слухи. Не надо верить всему, что о нем говорят.

— …Понятно.

— Слухам о его племяннице, — поспешно добавил Павлин. — Грязные, омерзительные слухи. Император лишь презрительно фыркает и говорит, что сплетни живут собственной жизнью, независимо от того, скольких сплетников приходится казнить. Однако люди не должны так говорить о своем императоре лишь потому, что он был добр к ней.

— Ты когда-нибудь встречал Юлию?

— Давно, когда она была ребенком. К тому времени я получил назначение в префекты, а она по причине своего слабого здоровья жила в Кремоне. Она была безумна, насколько тебе известно. Я видел донесения предыдущего префекта, который на каждого, кто жил во дворце, вел дело. Она бродила по дворцу, бормоча под нос что-то несвязное, отказывалась от пищи, заползала в храм Весты, где пыталась спать под алтарем. Даже когда я знал Юлию ребенком, ее поведение было полно странностей. Она до смерти изводила себе страхами, которые жили в ее голове. Она была… была ненормальной, хотя я так и не посмел сказать об этом императору. Он не желал слышать ни единого дурного слова в ее адрес. А так как собственных детей у него не было, он относился к ней как к родной дочери.

— И тем не менее говорят, будто она умерла, вытравливая плод?

— Нет. — Павлин вспомнил секретное донесение, которое ему принесли, — описание, сделанное одним врачом в Кремоне, который затем бежал, опасаясь за свою жизнь. — Это было самоубийство. Она вспорола себе живот. Умерла она не сразу, но заражение крови в конце концов убило ее… после этого пошли кривотолки, будто она умерла, пытаясь избавиться от плода. Мой отец был там и пытался выяснить правду, но кто станет слушать правду, когда ложь гораздо интересней.

После этой фразы Павлина воцарилось неловкое молчание. Афина поерзала на шелковых подушках, затем слегка поправила пурпурный занавес, чтобы солнце не светило ей в лицо.

— Кстати, Павлин, несколько дней назад я видела во дворце твою мачеху.

Судя по всему, она пыталась найти менее щекотливую тему для разговора, а в результате затронула даже более щекотливую.

— Лепиду?

— Ее. Она сказала, что собирается тебя проведать.

— Но так и не проведала. — Павлин наклонился, чтобы стряхнуть с сапога налипшую грязь. — Она… сказать по правде, мы с ней не слишком ладим. Я вижу ее время от времени. Но в остальном… — он вновь не договорил.

— Лично я, — произнесла Афина, причем вполне искренне, — скорее заведу дружбу с гадюкой, чем с Лепидой Поллией.