Кое-кто смерил его злобным взглядом.

— Но не будем гадать, ибо это пустое занятие. Думается все же, что никто из нас не хочет повторения Года четырех императоров. По крайней мере, я этого точно не хочу. У меня есть сын, которого я не хотел бы потерять, у меня есть дочь. И если узилище сделало в тридцать три года мои волосы седыми, легко представить себе, что оно сделает со мной в пятьдесят три.

По залу заседаний пробежал легкий смешок.

— Даже те из вас, кто искренне считают, что из них вышел бы лучший император, нежели Домициан или даже Сатурнин, скажите, неужели вам хочется новой гражданской войны? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Потому слишком дорогой окажется ее цена.

Неожиданно голос Марка зазвучал со всей своей силой, долетая до самых дальних углов зала.

— Но именно это вы нам и предлагаете — войну. Всякий раз, когда вы испуганно сбиваетесь в кучки и начинаете перешептываться о том, что следует пойти на уступки, всякий раз тем самым вы прокладываете дорогу войне. Я же отказываюсь в этом участвовать, потому что я… ненавижу уступки.

Казалось, что присутствующих буравит своим взглядом сам божественный Август.

— И уж тем более уступки такому ничтожеству, как Сатурнин. И до тех пор, пока ваша поддержка не будет целиком и полностью на стороне Домициана, — потому что это единственное средство поставить на место ничтожество, заполучившее под свое командование армию, — до тех пор, пока этого не произойдет, братья мои сенаторы, я лучше буду сидеть дома. Буду заниматься воспитанием дочери и думать о том, не приведут ли ваши дрязги к тому, что голова ее когда-нибудь окажется насаженной на германскую пику.

Воцарилось гробовое молчание. Сенатор Марк Вибий Август Норбан, хромая, покинул Сенат.

— Отец! — Сабина потянула Марка за руку.

— Что? — Покрывало соскользнуло ей на спину, и Марк поспешил натянуть его дочери на голову, прикрывая волосы. Даже если бы зимний ветер и не обдавал своим ледяным дыханием им лица, от храма Минервы, с его суровым мраморным залом, все равно веяло холодом. Никто не входил сюда с непокрытой головой.

— Скажи, а почему боги предпочитают белых быков?

Жрец, что вел за собой быка, смерил Сабину колючим взглядом, и Марк прижал к губам девочки палец. Правда, сам он при этом едва не расхохотался. Белые быки, белые лебеди, белые свиньи — почему боги требуют, чтобы приносимые им в жертву животные были непременно белого цвета? Сейчас, когда столько матерей молятся за жизнь своих сыновей в Германии, как тех, что оказались в стане мятежников, так и верных императору, в Риме не осталось ни одного животного белого цвета. Из зала заседаний Сената Марк направился прямиком на рынок в поисках жертвенного животного, и был вынужден заплатить неслыханную сумму за тощего бычка, мясом которого не накормить и семью из пяти человек.

— Богам нужна лишь их кровь, Сабина.

Верховный жрец подвел бычка к ступеням храма. Еще два жреца тихо читали молитвы. Бычок же вскинул нос, принюхиваясь к запаху.