С тем Одри и ушла, терзаясь сомнениями: по плечу ли ей отснять такие кадры, которые удовлетворили бы взыскательного шефа. В каком она окажется смешном положении, если провалится! Да если еще потерпит поражение на глазах у Джона Олтмана… А это обязательно произойдет, если она не избавится от неприязни к нему, которая сковывает ее по рукам и ногам.

Пока она отсняла десять кассет, но в глубине души чувствовала, что каждый кадр до отвращения примитивен. Она не меняла оптику, не играла со светом, всего лишь наводила на резкость и щелкала затвором…

— Вот здесь есть кое-что интересное, — сказал Джон, когда они оказались в центральной ротонде, изящно декорированной в сине-золотых тонах и залитой светом из огромных окон с витражами. Он остановился перед изящной мраморной скульптурой — обнаженным женским торсом. Головы не было. — Остряки называют этот экспонат Марией Антуанеттой.

Одри так нервничала, что не сразу оценила шутку. Черт возьми, рядом с Джоном она просто не в состоянии сосредоточиться. Вот, например, сейчас ее отвлекла игра света, падающего из цветных витражей на белую рубашку Олтмана, на которой сменяли друг друга фиолетовые, зеленые и рубиновые переливы.

— О-о-о, — наконец дошло до нее. — Обезглавленная жена Людовика XVI. Какой мрачный юмор!

— Конечно, мрачный, — развел руками Джон. — Как и участь французской королевы. — Он улыбнулся. — Зато какие формы. Вам не кажется, что сия вещица удивительно смотрится при таком освещении?

Одри еще раз взглянула на скульптуру и только сейчас с удивлением обратила внимание на то, что одна мраморная грудь купалась в потоке теплого розового света; другая, находящаяся в тени, светилась девственной белизной. Легкая выпуклость живота лучилась мягким фиолетовым светом.

— Ох… в самом деле, — воскликнула Одри, — ренуаровская женщина, но глазами и кистью Пикассо. Какое потрясающее совершенство форм!

Она закусила губу, с опаской ощущая, как ее собственное тело охватывает чувственная истома. Да, этот кадр может быть сделан в стиле Эрскина. Наконец-то она нашла стоящий сюжет!

Точнее, нашла не она, а Джон. И внезапно, глядя на скульптуру, она все поняла. Вот почему хитрый старик настаивал, чтобы Олтман был ее гидом. Эрскин надеялся, что Джон не только удовлетворит ее профессиональное любопытство, но и пробудит в ней женское начало.

Но почему я не устраиваю Эрскина такой, какая есть?! Я никогда не ставила себя на одну доску с подлинным художником, никогда не утверждала, что мое видение не уступает видению известных фотомастеров — того же Эрскина, к примеру. Я довольствуюсь скромной ролью ассистента, который знает, какой объектив или фильтр и когда понадобятся шефу.

Эрскин без конца твердил о необходимости пробудить внутреннее зрение, а Одри со смехом отвечала, что и так все видит, но наставник не отставал. И вот теперь подослал к ней Джона Олтмана, который открывал ей глаза и пробуждал чувства.

Ну что ж, посмотрим, в чью пользу все это обернется!

— Если не возражаете, я бы хотела, чтобы вы тоже оказались в кадре, — неожиданно для себя попросила Одри.

Джон удивленно вскинул брови, но спорить не стал.

— Куда встать? — спросил он.

— Вы должны просто стоять рядом со статуей и смотреть на нее. — Одри порылась в кофре, подыскивая соответствующую оптику. Ей нужен был крупный план двух фигур, остальное же, по ее замыслу, должно было стать размытым фоном.

Идеально гладкий мрамор рядом с живым человеческим телом, покрытым золотистым загаром… Два прекрасных создания — два ярких символа чувственности.