— О, вы меня заинтриговали. Что за плач?

Джон повернулся спиной к окну и, выдержав драматическую паузу, заговорил:

— Как-то зимней ночью в конце одна тысяча девятисотого года здесь появилась молодая женщина и попросила номер. Она провела в нем три дня, никто не видел, чтобы она покидала его. Наконец хозяева забеспокоились и, когда наведались к ней, обнаружили, что постоялица исчезла.

— Без следа? — спросила Одри только для того, чтобы поддержать разговор. Ее сейчас гораздо больше занимало, как выстроить кадр.

— Еще с каким следом, — ухмыльнулся Джон. — Она оставила новорожденного ребенка, девочку. Говорят, та лежала на кровати такая спокойная, словно ее только что накормили и убаюкали. И охраняла малышку большая грозная птица…

— Буревестник?.. — Одри внезапно почувствовала слабость в ногах и опустилась на ближайший пуфик, не выпуская из рук камеры. Увидев в зеркале свое отражение, она заметила, что чуть побледнела.

Следовало отдать Джону должное: он знал, как заинтересовать слушателя. Голос его был спокоен, и отсутствие чрезмерной трагичности делало повествование весьма правдоподобным. Одри даже показалось, что буревестник маячит перед глазами…

— Совершенно верно. Я вижу, вам что-то об том известно?

— Нет, что вы, откуда? Просто я видела этих птиц на пляже, вот и решила… — соврала она, не собираясь признаваться, что буревестник много лет является ей во снах. — Говорят, что эта птица предвещает опасность. По- моему, это предрассудки и чушь собачья.

— Как знать, как знать… — загадочно протянул Джон.

Одри стала возиться с диафрагмой, хотя понятия не имела, какую поставить. В конце концов сделала наудачу несколько кадров.

— Ну и… кто же плачет здесь по ночам?

— Кое-кто считает, что звуки напоминают те, что издают птицы. — Голос Джона по-прежнему был спокойным и ровным. — Другие утверждают, что плачет ребенок.

— Но вы этим сказкам не верите, — подытожила Одри и вынула отснятую кассету. Кажется, еще одна пошла в отсев. Эрскин за такую работу по головке не погладит. — Что же, по-вашему, на самом деле является источником таинственных звуков? Ветер, гуляющий в каминной трубе? Или плохо смазанные петли ставен?

— Нет. — Джон отошел от окна, и Одри увидела мягкое выражение его лица, словно рассказанная история умиляла этого человека. — Я думаю, что все мы в какой-то мере заброшены и забыты, отданы в руки судьбы. — Он неторопливо ходил по комнате, постепенно приближаясь к пуфику, на котором сидела Одри. — Я думаю, что у птиц тоже есть генетическая память, и потомки того буревестника прилетают утешить несуществующую малышку. Хочется, знаете ли, верить, что есть некое волшебное существо, которое наблюдает за нами, оберегает от зла и утешает, когда мы плачем.

Одри сглотнула комок в горле.

— Иными словами, кое у кого в отеле чрезмерно богатое воображение.

Джон остановился у туалетного столика и, не скрывая разочарования ее словами, обронил:

— Что ж, если хотите, можно считать и так.

— Грустно все это… — Одри вдруг подумала, что с мистики можно плавно перевести разговор на смерть Эстер. — Действительно интересная история. — Она волновалась и, чтобы чем-то занять руки, стала вывинчивать объектив и менять его на другой. — Но, полагаю, в биографии старых гостиниц всегда масса жутковатых историй. Вы меня почти убедили, что буревестник — символ беды.

— Беды? — задумался Джон.