В тот же день я принялся писать Барберу длинное письмо, в котором хотел как можно лучше обо всем рассказать. Задача была не из простых, я сочинял письмо часа два или три. Справившись, я отпечатал его на машинке и отправил вместе с полным вариантом автобиографии Эффинга. На этом, кажется, моя миссия была окончена. Я сделал все, о чем просил меня Эффинг, теперь юристы должны были связаться с Барбером и закончить дело.

Через два дня после этого мы с миссис Юм забрали из крематория прах Эффинга. Нам выдали маленькую, величиной с батон серую металлическую урну, но мне она все равно казалась великоватой для останков старика. Ведь все должно было уйти с дымом, и не верилось, что внутри урны еще что-то осталось. Миссис Юм, у которой, вне сомнения, материальные представления о мире были гораздо яснее моих, с опаской смотрела на урну и всю дорогу домой держала ее не некотором расстоянии от себя, словно в ней покоились опасные радиоактивные отходы. Мы договорились, невзирая на капризы погоды, отправиться на пароме на следующий же день. Это совпало с днем, когда миссис Юм обычно навещала брата, и чтобы не пропустить встречи с ним, миссис Юм решила взять его вместе с нами. Сказав мне об этом, она предположила, что, возможно, и Китти захочет поехать с нами. Мне это показалось совсем не обязательным, но когда я передал Китти ее слова, та заявила, что очень хочет поехать вместе со всеми. Это важное событие, сказала Китти, она очень хорошо относится к миссис Юм и не откажет ей в моральной поддержке. Вот так и получилось, что вместо двоих нас оказалось четверо. Думаю, Нью-Йорк вряд ли видел более странное собрание участников похоронной церемонии.

Рано утром миссис Юм отправилась в госпиталь за братом. Она еще не вернулась, когда пришла Китти. На ней была очень короткая синяя мини-юбка, ее стройные медные ножки великолепно смотрелись в туфлях на высоком каблуке, надетых по такому случаю. Я предупредил ее, что считается, будто бы у брата миссис Юм не все в порядке с головой, но так ли это на самом деле, не знаю, поскольку сам его ни разу не видел. Чарли Бэкон оказался крупным круглолицым мужчиной с редеющими волосами. Было ему за пятьдесят, и если что и отличало его от прочих, так это пристальный, напряженный взгляд. Когда они с сестрой подходили к нашему дому, мистер Бэкон держался с какой-то растерянной радостью (больше года не выходил за территорию госпиталя) и в первые минуты, пока мы знакомились, только улыбался и жал нам руки. На нем была голубая ветровка, застегнутая под горло, хорошо отглаженные брюки цвета хаки, начищенные черные ботинки и белые носки. Из кармана куртки торчал крученый провод наушника от маленького транзистора. Он все время ходил с наушником в ухе и каждые две минуты засовывал руку в карман и крутил приемник. При этом он всякий раз прикрывал глаза и напрягался, будто ловил сообщения из другой галактики. Я спросил, какая у него любимая радиостанция, и он сказал, что все они одинаковые.

— Я слушаю радио не для забавы, — пояснил он. — Это моя работа. Если выполнять ее как следует, можно узнать, что происходит с «толстяками» под нашим городом.

— Толстяками?

— Водородными бомбами. В тоннелях под городом их хранится с дюжину, и их все время перебрасывают с места на место, чтобы русские не узнали, где они находятся. Таких точек должно быть не меньше ста — там, в глубине, глубже, чем метро.

— А при чем здесь радио?

— По радио дают зашифрованную информацию. Всегда, когда на какой-то станции прямой эфир, это значит, что бомбы перемещают. Самые верные показатели — репортажи с бейсбольных матчей. Если, скажем, «Метс» выигрывает пять — два, это означает, что бомбы переправили на площадку номер пятьдесят два.