На следующий день после того, как она стучалась ко мне, Китти снова пришла к моей двери, но тогда меня уже там не было. Дверь, правда, осталась незапертой. Китти толкнула ее и вошла. Там она увидела Фернандеса, который со свирепым видом метался по комнате, заталкивая в пластиковый пакет для мусора все, что я не взял с собой, и ругаясь себе под нос. Он с таким остервенением, рассказывала Китти, пытался очистить комнату, будто там только что умер прокаженный. Он торопливо все сметал, стараясь как можно меньше дотрагиваться до моих вещей, словно боясь заразиться. Она спросила Фернандеса, не знает ли он, куда я делся, но он мало что мог ей сказать. Он назвал меня сумасшедшим сукиным сыном, и если он хоть что-нибудь понимает в этой жизни, то я наверняка сейчас плетусь куда глаза глядят и ищу дыру, где и подохну. На этом месте его тирады Китти вышла и позвонила Циммеру из первой же телефонной будки. Его новая квартира находилась в пригороде Нью-Йорка, но как только Циммер узнал, в чем дело, он немедленно помчался в центр к Китти. Так они меня в конце концов и спасли — неустанно прочесывая весь город. Тогда я, конечно, об этом и не подозревал, но теперь все зная, невозможно не оглядываться на то время, не испытывая нежности к моим друзьям. В каком-то смысле они изменили мою судьбу. Я словно прыгнул с вершины скалы, и, когда уже почти разбился, у самой земли, произошло чудо: я узнал, что в мире есть люди, которые меня любят. Когда тебя любят, все меняется: ужас падения не уменьшается, но по-новому видишь смысл этого ужаса. Я прыгнул с вершины, и вдруг, в самый последний миг, что-то подхватило меня на лету. Это «что-то» и есть любовь. Только она может спасти человека от падения, только она способна нарушить законы гравитации.

Покинув в то утро свою квартиру, я абсолютно не представлял себе, что мне делать дальше. Я просто шел куда глаза глядят. Вряд ли я тогда хоть о чем-нибудь думал. Самое большее — о том, что надо отдаться на волю случая и повиноваться интуиции. Мои ноги с самого начала повернули на юг, и я так и продолжал двигаться к югу. Только пройдя один-два квартала, я решил, что в любом случае лучше уйти подальше от моего бывшего жилья. Чувствуете, как мое желание прикинуться беззаботным чудаком среди своих приятелей ослабело перед самолюбием и чувством стыда? В глубине души мне самому противно было осознавать, до чего я себя довел, и никому не хотелось попадаться на глаза. Если бы я пошел на север, то пришел бы к Морнингсайд Хайте, а там всюду мелькали бы знакомые лица. Я обязательно нарвался бы если не на приятелей, но на тех, кто просто знал меня: завсегдатаев бара на Уэст-Энде, бывших однокашников и преподавателей. У меня не хватило бы духу выдерживать их удивленные пристальные взгляды. Более того, я с ума сходил от мысли, что мне пришлось бы с ними заговорить.

Я все шел на юг и, плутая по улицам, старался подальше уйти от Верхнего Бродвея. В кармане у меня было около двадцати долларов, ножик и шариковая ручка; в рюкзаке — свитер, кожаная куртка, зубная щетка, бритва с тремя новыми лезвиями, запасная пара носков и белья, маленький зеленый блокнот с вставленным в пружинку карандашом. Мое странствие длилось около часа, когда со мной случилось невероятное. Я остановился перед часовой мастерской и стал рассматривать в витрине механизм какой-то старинной конструкции. Случайно взглянув под ноги, я увидел десятидолларовую бумажку. Это меня так потрясло, что я даже не знал, как поступить. Мысли смешались, и вместо того чтобы просто счесть эти деньги подарком судьбы, я возомнил, что произошло нечто необыкновенное — благоволение неба, чудо из чудес. Наклонившись и увидев, что деньги самые настоящие, я задрожал от радости. Все будет хорошо, сказал я себе, все будет в конце концов хорошо. Не медля больше, я поднял драгоценную бумажку, зашел в греческое кафе и заказал завтрак по-фермерски: грейпфрутовый сок, кукурузные хлопья, яичницу с ветчиной, кофе и все, что полагается.