– Ну конечно! – Она хлопнула себя по лбу.

(Для библиотекарши она была на редкость экспансивна. Почти как итальянка. Раньше слово «библиотекарша» вызывало в мозгу инспектора образ кислой старой девы, далекий от оживленного создания, сидящего сейчас перед ним.)

– Вот я глупая, даже не подумала об этом! – воскликнула она. – Попрошу Сисси прислать утренней почтой фото Фреды. Уверена, она сможет раздобыть и снимок Флоренс. Ее родители в отчаянии, а вот мать Фреды, боюсь, даже рада от нее избавиться.

– Эти девочки способны о себе позаботиться?

– Как я уже сказала, Флоренс довольно инфантильна для своих лет.

– А Фреда?

– К сожалению, в точности наоборот. У меня есть записка, которую Фреда оставила матери, но не думаю, что это сильно поможет. – Она достала из сумочки мятый розовый листок и протянула через стол.

– «Дорогая мама! – зачитал вслух Фробишер. – Я сбежала в Лондон искать…» Мисс Келлинг, что это за слово?

– Удачи.

– «…искать удачи. Я буду танцевать на сцене. В следующий раз я тебе напишу, когда достигну…»

– Славы. У нее ужасный почерк. После «славы» стоит восклицательный знак, – добавила она. – У вас «слава» прозвучало слишком обыденно, господин старший инспектор. Это слово требует искорки.

Фробишер пропустил ее замечание мимо ушей. Он решил, что так безопаснее. Он никогда не умел реагировать на насмешки, даже самые безобидные, особенно от женщины. И понятия не имел, как добавить искорку в слово. Да и вообще во что угодно. Вместо этого он упрямо продолжил читать с розового листка. Тот был пропитан чем-то неприятным.

(«Думаю, гераневыми духами», – сказала мисс Келлинг.)

– «…достигну славы. Не волнуйся за меня. Твоя любящая дочь Фреда».

Записка лучше, чем ничего, рассудил Фробишер. Девушки, которые не пишут записок, выходят в дверь и растворяются в воздухе. А те, что пишут, оставляют хоть какой-то след. Записка гласит о намерении.

– Искать удачи, – задумчиво пробормотал он, возвращая розовый листок. Можно попробовать отправить констебля по танцевальным школам – туда наверняка стекаются девушки, желающие «искать удачи» на сцене.

В Лондоне, объяснил он мисс Келлинг, танцовщицы – особого рода товар, их производят массово, «наподобие стали или угля, как это ни прискорбно». В околотке Фробишера полно танцевальных школ. Большинству «выпускниц» не светит пробиться в театр и обрести желанную славу. Вместо этого их отправляют танцевать в ночные клубы или за границу, и дальше, как правило, ни слуху ни духу. Некоторые, конечно, оказываются на панели. Или их выбрасывает волной на берега Темзы, или их вылавливают в Уоппинге и Дептфорде. Или у Тауэрского моста. Про этих он мисс Келлинг не сказал.

– А что девушки делают в ночных клубах? – спросила она. – Я из Йорка, у нас, наверное, и нет таких заведений.

– Девушки танцуют с посетителями и получают за это деньги, – объяснил Фробишер. – Их называют «хостессами».

– Звучит почти как…

– Вот именно. Хуже всего клубы Нелли Кокер. Они будто пожирают девушек. «Веселые девицы» миссис Кокер, так их называют. Понимайте как хотите.

И тут Фробишера осенило.

– Послушайте, мисс Келлинг! У меня к вам предложение.

* * *

– Проникнуть в лагерь врага, господин старший инспектор?

– Ну, не знаю, я бы не назвал это именно так.