— Какого брата? Нашего или вашего?

— Нашего, — повторил Хохол. — По национальному признаку.

— А! — воскликнул Паштет. — Ну, так это у них, наверное, кампания какая-нибудь. Поступило распоряжение, вот они землю носом и роют. Пороют и перестанут. Вышлют домой десяток твоих земляков и успокоятся. Ты-то чего икру мечешь? У тебя регистрация в порядке, тебя не тронут. Ты ж у нас не гастарбайтер какой-нибудь, а солидный бобер, бизнесмен!

Хохол нахмурил густые брови.

— Ты, Паша, шуточки свои для следаков с Петровки оставь, а мне шутить недосуг. Мы с тобой, Паша, не первый год знакомы. Не думал я, что ты станешь своих ребят ментам сдавать.

Паштет положил меню на стол, накрыл его ладонями и слегка подался вперед.

— Я своих не сдаю, понял? — сказал он. — Мои все на воле гуляют, а кто сел или в землю лег, так это не по моей вине, а потому что работа у нас такая. Каких это — своих? Если ты такой правильный, растолкуй мне, дураку, зачем твои быки на моей территории пасутся?

— Какие мои быки? — удивился Хохол.

— А о чем тогда базар? — в свою очередь удивился Паштет.

Хохол хрюкнул — в натуре как свинья, — и покрутил щекастой башкой с седыми висками.

— Интересный у нас с тобой, Паша, разговор получается, — сказал он. — По кругу, как на карусели…

— А я виноват? — сказал Паштет. — Думаешь, мне это надо? Думаешь, мне своего геморроя не хватает? У меня под боком, прямо на моей территории, целое стадо чужих быков, а я что, молчать должен? Ты учти, Хохол: для Москвы сотня, две, даже три сотни бойцов — капля в море. Плюнуть и растереть, понял?

Хохол налил ему вина.

— Выпей, Паша, остудись, — посоветовал он. — Воевать с тобой никто не собирается, что ты! Просто покрутился я возле Казакова, гляжу — кругом твои люди, и стало мне вдруг так тоскливо… Ты сам прикинь, что к чему: один в чужом городе… Мало ли что может случиться!

— Да, — сказал Паштет и погладил затылок, — помню я, что со мной в твоем городе случилось.

— Вот видишь! — обрадовался Хохол. — Ты же сам все понимаешь! Года мои не те — кирпичи на черепе ломать. Старею, Паша.

Паштет пригубил вино и аккуратно поставил бокал. Хохол уже жрал, нависнув над столом своей обильно потеющей тушей и широко растопырив локти.

— Двести человек, — сказал Паштет, — не многовато ли для компании?

— Так ведь и деньги, Паша, не маленькие, — заметил Хохол, не переставая жевать.

— Ах, вот в чем дело! Я так и думал. Слушай, я же тебе слово дал! Не веришь? Обидеть хочешь?

— А ты не обижайся, Паша. Ты на сколько меня моложе — лет на десять? Вот поживи с мое, сам все поймешь. Нервишки-то, Паша, не железные. Поистрепались нервишки, вот и мерещится черт знает что. А я, Паша, покой люблю. И чтобы тепло…

Паштет взял нож и вилку, отрезал кусочек бифштекса и положил в рот. Мясо таяло на языке, но в глотку не лезло: с аппетитом у Паштета в последнее время возникли проблемы. Он поднатужился и проглотил — не выплевывать же его, в самом-то деле!

— Хорошо, — сказал он, утирая губы салфеткой. — Решим так. Для успокоения нервов вместо валерьянки оставь себе… ну, я не знаю… человек двадцать. А лучше десять. А остальных чтоб в двадцать четыре часа духу не было. Им что, дома заняться нечем?

Хохол покивал, подчищая тарелку со сноровкой снегоуборочной машины.

— Хорошо, Павлик.