— Я хотел бы…

Он хотел бы, чтобы все люди, сидящие сейчас вокруг него, испарились. Испарились хоть на некоторое время. Исчезли, подарив ему возможность смотреть в эти глаза, не отрываясь. Тогда, возможно, он понял бы… «Слишком синие. Нереально синие. Может быть, поэтому…»

— Хотел бы сказать вам, дорогие мои Федор и Маша, что я искренне…

Он снова замолчал. Замолчал, как оказалось, надолго.

— Все понятно. Ты искренне желаешь нам счастья. Не судите его строго, он же спортсмен. А когда есть сила, то, как известно, все остальное если и требуется, то в весьма умеренных количествах, — рассмеялась Маша. Единственная, наверное, из присутствующих за столом догадавшаяся, что затянувшаяся пауза — не просто пауза, а конец его речи.

Денис благодарно улыбнулся в ответ. Машка его все-таки поддержала, несмотря на то, что поддержка была несколько язвительной. Он и сам злился на себя за это наваждение, но мысли неотступно бились в тупике, не в силах вырваться из замкнутого круга: «Что-то еще…»

Впрочем, Машка на самом деле оказалась молодцом. Она сумела всех развеселить, и Денис был рад этому, несмотря на то, что поводом для шутки послужил он сам, что при других обстоятельствах неминуемо задело бы его самолюбие. Федор снова принялся блистать остроумием. Его запас историй был неисчерпаем. Несмотря на то, что Денис знал Федора уже много лет, большинство из этих историй даже он слышал впервые. Через некоторое время Денис успокоился настолько, что даже оказался способным поухаживать за Кристиной, подложив ей в тарелку салата; он даже сделал ей комплимент, правда, тут же забыл, о чем он. Время шло странными скачками — то тянулось медленно, как загустевший сироп, то летело стремительно, как стрела. Это было в те моменты, когда он смотрел на Сашу. Иногда их взгляды встречались. Она смотрела спокойно и дружелюбно, а он — напряженно, боясь, что ему опять не хватит времени, чтобы насмотреться и понять наконец, в чем загадка. Так и случалось — каждый раз, когда он, казалось бы, уже был близок к цели, она опускала глаза, отводила взгляд в сторону, обращая свой свет на кого-то другого. Встречаясь с ней взглядом, он изо всех сил пытался услышать ее, расшифровать сигналы, посылаемые этим светом, и каждый раз разочарованно убеждался в том, что на самом деле она молчала. Она просто смотрела, светила — и все. Как светят далекие звезды, связанные вечным обетом молчания. Возможно, если бы кто-то невидимый и могущественный позволил им нарушить этот обет, они могли бы сказать многое…

Ему нравился ее голос. Приглушенный тембр и нестройный ритм речи напоминали неуверенные движения пианиста, который проводил по клавишам дрожащими пальцами, пытаясь воспроизвести давно придуманный и уже почти забытый мотив, родившийся в душе в минуту потрясения, в момент откровения, который бывает в жизни лишь однажды. Нравились ее волосы. Легкие, воздушные, полупрозрачные и белые, как пух тополей, как перистое облако…

Иногда он ловил укоризненные и немного растерянные взгляды Маши и пытался призвать на помощь рассудок. Тополиный пух вызывает аллергию. Облако — только сгусток испарений с Земли, закрывающий солнце. Музыкант с дрожащими пальцами — это всего лишь непрофессионал или алкоголик, не успевший похмелиться. А глаза… Таких глаз не бывает. Это оптический обман, это синие линзы… Или — просто сон. Но через секунду, снова поймав синий взгляд, чувствовал, что все его аргументы «против» разбиваются на сотни мелких осколков, которые уже нельзя склеить. Машка требовала от него невозможного…

Вечер близился к концу. Федор пару раз зевнул. Антон и Вероника исчезли как-то незаметно. Денис не был уверен в том, что они попрощались. Следом за Антоном и Вероникой поднялась с места Кристина.