|
Кристина чувствовала, что Саша хочет именно этого, однако каждый раз не торопилась покидать стены больницы, злилась и на Сашу, и на себя — за собственное бессилие, за неспособность найти нужные слова, заставить наконец Сашу, превратившуюся в некое подобие забинтованной куклы, снова, хоть на некоторое время, стать живым человеком. Она хотела заставить ее — если не заговорить, то хотя бы закричать, заплакать, выругаться, выгнать, в конце концов, ее, Кристину, из палаты, если ее присутствие кажется Саше настолько невыносимым. Но ничего не получалось. Саша с каждым днем все больше и больше замыкалась в себе, и уже начинала всерьез верить в то, что Мертвый Дм станет ее вечным и последним местом обитания. Она представляла себе, как будет ухаживать за больными, мыть полы, разносить обеды — все, что угодно, только бы не покидать этих стен, только бы не вступать снова в тот мир, из которого считала себя вычеркнутой.
Она уже собиралась всерьез поговорить об этом с доктором, но именно в тот день, когда она решилась, как гром среди ясного неба вдруг прозвучали слова о выписке. Во время перевязки доктор был серьезен — впрочем, как обычно, однако на этот раз Саша почувствовала, что что-то не так. Он как всегда обработал раствором перекиси водорода каждый шов на лице, однако на этот раз не стал, как обычно, накладывать мазь. — Екатерина Борисовна? — обратился он ко второму хирургу отделения. Екатерина Борисовна, пожилая женщина с одутловатым лицо и добрыми глазами-щелками подошла и посмотрела на Сашу. Две пары глаз смотрели на Сашу, и она не видела в них угрозы, однако почувствовала приближение чего-то нехорошего. — Конечно, Евгений Петрович. Я думаю, даже более чем достаточно. — Ну, поднимайтесь, Саша. Саша, оттолкнувшись локтями, села на кушетке. В перевязочной было холодно, но в этот момент она вдруг почувствовала какую-то обжигающую волну, пробежавшую по всему телу. Несколько капель пота тут же выступили на лбу. — Бинты больше накладывать не будем. Все швы уже зарубцевались. Никаких нагноений, все… Все отлично, можно сказать. Так что звоните своей подруге, пусть приезжает за вами. — Вы что… Вы хотите сказать, что выписываете меня? Выписываете меня из больницы?
В тот вечер у нее случилась истерика. Вернувшись из перевязочной в палату, она упала плашмя на кровать и разрыдалась. Все то, что накопилось в душе за прошедшие несколько дней, бурным потоком вылилось наружу, и парализующее чувство страха полностью подавило собой все остальные мысли, чувства и желания. Она так сильно боялась будущего, чувствовала себя настолько беспомощной, что просто не знала, как быть дальше. Кажется, она обещала Кристине… Впрочем, не только и не столько Кристине, а прежде всего — самой себе, что поговорит с Денисом. Она откладывала этот разговор каждый день; каждую минуту думая об этом, обещала себе, что сделает это завтра. Здесь, в больнице, Саша чувствовала себя более защищенной. Возвращаться домой было страшно. Накануне выписки к ней снова приходил следователь. Известие о том, что Андрей Измайлов находится в камере предварительного заключения, не произвело на Сашу никакого впечатления: она восприняла это совершенно равнодушно, словно то, что случилось, теперь уже ее совсем не касалось. Конечно, она боялась не его. Она боялась прежде всего самой себя, боялась предстоящей встречи с Денисом, его взгляда — того самого первого взгляда, который он бросит на ее изуродованное лицо. Этот взгляд — Саша знала — он решит все. Он даст ответы на все накопившиеся неразрешимые вопросы, один взгляд — на сотни вопросов. Только где найти силы дождаться этого взгляда, пережить эту секунду, которая перевернет всю ее жизнь? Порой страх, наполнивший душу, снова заставлял ее вернуться к мысли о том, чтобы оставить все, как есть, ничего не рассказывать Денису — просто исчезнуть из его жизни и остаться в его памяти такой, какой она была прежде. |
