18. Я рассказала ему всю правду о «Хрониках любви»

Дождь лил так сильно, что нам пришлось съехать на обочину и остановиться. Я сняла кроссовки и закинула ноги на приборную доску. Герман написал на запотевшем лобовом стекле мое имя. Потом мы вспомнили бой на водяных пистолетах, который устроили сто лет назад, и мне внезапно стало грустно оттого, что Герман в следующем году уедет, чтобы начать самостоятельную жизнь.

19. Я просто знаю

После бесконечных поисков мы наконец нашли дорогу к дому Исаака Морица. Должно быть, мы проехали мимо два или три раза, даже не заметив его. Я уже была готова сдаться, но Герман упорствовал. Когда мы ехали по земляной дороге, ведущей к дому, ладони у меня вспотели — я никогда в жизни не видела известных писателей, особенно тех, кому я писала фальшивые письма. Номер дома Исаака Морица был прибит к большому клену. «Откуда ты знаешь, что это клен?» — спросил Герман. «Просто знаю», — сказала я и не стала посвящать его в подробности. Потом я увидела озеро. Герман подъехал к дому и развернул машину. Внезапно наступила тишина. Я наклонилась, чтобы завязать шнурки на кроссовках. Когда я выпрямилась, он смотрел на меня. На лице его была надежда и в то же время недоверие и легкая грусть. Я задумалась, не так ли выглядело лицо папы, когда он смотрел на маму на Мертвом море много лет назад, в начале цепочки событий, приведшей меня в это место на краю земли вместе с мальчиком, с которым я выросла, но которого почти не знала.

20. Шалаш, шамот, шалун, шалот

Я вышла из машины и глубоко вздохнула. Я подумала: «Меня зовут Альма Зингер, вы меня не знаете, но меня назвали в честь вашей мамы».

21. Шалом, шампанское, шаман, шампунь

Я постучала в дверь. Никто не ответил. Я позвонила, но ответа так и не было. Тогда я обошла дом и заглянула в окна. Внутри было темно. Когда я вернулась к главному входу, Герман стоял, облокотившись на машину и сложив руки на груди.

22. Я решила, что терять нечего

Мы сидели на веранде дома Исаака Морица, раскачиваясь на скамейке и глядя на дождь. Я спросила Германа, слышал ли он когда-нибудь об Антуане де Сент-Экзюпери, и когда он сказал, что нет, я спросила, слышал ли он о «Маленьком принце», и он ответил, что вроде бы слышал. Тогда я рассказала ему о том, как Сент-Экз потерпел крушение в Ливийской пустыне, как он пил росу с крыльев самолета, собирая ее промасленной тряпкой, как он шел сотни миль по пустыне, в жару и холод, в бреду от обезвоживания. Когда я дошла до того, как его обнаружили какие-то бедуины, Герман взял меня за руку. А я подумала, что каждый день вымирает около семидесяти четырех видов животных — и это неплохая, но не единственная причина взять кого-нибудь за руку. А потом мы поцеловались, и я обнаружила, что знаю, как это делается. Мне стало радостно и грустно одновременно, потому что я поняла, что влюбляюсь, но не в него.

Мы ждали еще долго, но Исаак так и не пришел. Я не знала, что делать, и оставила на двери записку с моим номером телефона.

Через полторы недели (я запомнила дату — 5 октября) мама читала газету и вдруг сказала мне: «Помнишь, ты спрашивала меня о писателе Исааке Морице?» — «Да», — ответила я. «В газете написано, что он умер».

Вечером я поднялась к ней в кабинет. Ей оставалось перевести еще пять глав «Хроник любви», и она не знала, что теперь переводит их исключительно для меня.

— Мам, — позвала я, и она обернулась. — Можно поговорить с тобой кое о чем?

— Конечно, милая.