Впрочем, в парадном зале под пальмами если и занимались государственными делами, то несколько в ином ракурсе, нежели цесаревич Павел. Мужчина, одержав блистательную победу над таинственной незнакомкой, испытывал двойственные чувства. С одной стороны, ему, пресытившемуся, страстно мечталось, чтобы дама исчезла из его жизни также стремительно, как и появилась. С другой стороны, хотелось удовлетворить любопытство и поинтересоваться тем именем, которое отныне может быть внесено в список викторий на любовном фронте. Однако спросить напрямую он не решался. Не то чтобы повода для знакомства найти не мог, а просто боялся, что дама принимает его за кого-то еще. Ведь поджидала же она кого-то за дверью! «А что же случилось с ее кавалером?» — мелькнуло в голове, и герой-любовник мысленно расхохотался, вообразив, что кандидат этой дамы в потемках наткнулся на фрейлину.

Они еще некоторое время стояли в обнимку под пальмами, прежде чем женщина нарушила молчание. Из ее слов стало ясно: она прекрасно знает, что попользовавшийся ею мужчина не ее кавалер, да и не ожидала она этой ночью попасть в любовную передрягу.

— Und so geschah es, — сказала она, поежившись, — wolltre den Heizer finden und fand den Liebesstab.

— Такова жизнь, — откликнулся гордый собой мужчина.

Но следующая фраза повергла его в шок.

— Nun sag mir, mein Bester, deinen Namen. Mocht wissen, wer seine Herrin so liebt!

Мужчина задрожал, его руки словно растаяли и потекли прочь со спины женщины.

— Я… это… помилуйте… — пролепетал он.

— So sag er mir doch seinen Namen und wem er dient, — раздалось в ответ. — Muss wissen, wer meine Begnadigung verdient.

— Федоркин Иван Кузьмич, повар ваш, — выдавил мужчина дрожащим голосом.

Сомневался, что будет помилован.

На следующее утро, ненастное и дождливое, на повара ее императорского величества посыпались отличия. Только проснулся он и собрался идти проверять ночную работу поварят, как за ним пришли. Проводили к статс-секретарю Храповицкому, и тот объявил высочайшую волю. Федоркин Иван Кузьмич был награжден чином полковника, получил золотую табакерку, усыпанную алмазами, двести тысяч наличными, а также великолепное имение где-то в Барвихе и три тысячи душ крепостных в придачу. Пока повар переваривал услышанное, Храповицкий зачитал второй указ государыни, который повелевал полковника Федоркина Ивана Кузьмича отправить в отставку и в двадцать четыре часа выслать его и всю его семью в Барвиху в принадлежащее ему имение, запретив появляться в обеих столицах. Далее шло примечание, что императорской милостью запрет этот не распространяется на детей.

Через несколько часов семью Федоркиных посадили в карету, следом снарядили подводу с нехитрыми пожитками и отправили из Петербурга в Барвиху. Иван Кузьмич то ли прикидывался, то ли и впрямь оставался в неведении относительно того, чем заслужил он царские милость и гнев. Зато супруга имела свое разумение по этому поводу и всю дорогу сидела хмурая и с мужем не разговаривала. Их сын тринадцати лет от роду, видя неладное между родителями, во все время пути через окно смотрел в какую-то одному ему известную даль, и не дорожные пейзажи, а фантастические картинки из новой жизни сменялись перед его взором.