— Милостивый государь, — произнес он учтивым голосом, — я попрошу вас задержаться и приглашаю отобедать за мой счет. Я стал невольным свидетелем разговора и смею заверить вас, что в моем лице вы найдете того, кто по достоинству оценит ваш труд и не поскупится на расходы, если среди ваших бумаг найдутся некоторые документы. А они найдутся, я уверен, стоит внимательнее поискать, и нужные мне свидетельства непременно отыщутся. Что касается лошадей, то мой вам совет: уступите вы их. Тем более, дождь только что кончился и дороги еще не обсохли.

Дидеротъ Вольтеровичъ уехал. А Федоркин с коллежским регистратором заняли край стола, разложили бумаги и склонились над ними, разбирая старинные записи. Это занятие захватило их целиком. И даже когда явился не дождавшийся ни в морду, ни на лапу почтовый комиссар и сообщил, что готов закладывать лошадей, Иван Кузьмич отмахнулся, сообщив, что намерен со своим драгоценным другом злоупотребить местным гостеприимством. Они с увлечением изучали бумаги до самого вечера. Федоркин дал денег почтовому комиссару, и тот приготовил ужин.

Во время еды Иван Кузьмич с чиновником вполголоса обсуждали какого-то маркиза Антуана Пьера де Ментье, который в царствование Петра Великого поступил на русскую службу под именем графа Антона Петровича Дементьева. В России не снискал этот Антуан ни славы, ни богатства и умер в 30-м году, не оставив после себя ни наследников, ни вообще ничего. Так, по крайней мере, утверждал коллежский регистратор. Однако Федоркин сообщил стряпчему, что в сведениях его имеются существенные пробелы. В действительности же у графа Антона Петровича Дементьева в 25-м году родился сын, названный Францем в честь знаменитого сподвижника Петра Великого, а в 50-м году появился и внук Христофор — правда, маркиз Антуан Пьер де Ментье, то бишь граф Антон Петрович Дементьев, не имел счастья подержать оного Христофора на руках. Что ж касается источника этих сведений, то Иван Кузьмич готов был подтвердить их достоверность, потому что в молодости имел счастье служить поваром у Франца Антоновича.

— Думаю, милостивый государь, что мы должны восстановить историческую справедливость и пробелы эти восполнить, — заговорщицки произнес Федоркин и поднял бокал красного вина.

— Однако же для того, чтобы вершить историю, необходимы субсидии, — ответил стряпчий, приподнимая свой бокал.

— Об этом, милостивый государь, не извольте беспокоиться, — заверил его Иван Кузьмич.

— Вижу, что вы человек поистине благородный, — воскликнул коллежский регистратор. — Не зря судьба привела меня сюда.

Их бокалы взлетели навстречу друг другу, столкнулись, после чего были опустошены и с торжествующим грохотом опущены на столешницу.

Почтовый комиссар принес чернила. Иван Кузьмич с коллежским регистратором вновь уселись с бумагами. Чиновник, высунув язык, под присмотром Федоркина что-то вписывал в старинные документы. Когда он закончил, за окном фыркали отдохнувшие лошади. Иван Кузьмич щедро расплатился, после чего некоторые из бумаг остались у него, а чиновник уехал в Санкт-Петербург — искать счастья.

Федоркины остались ночевать в почтовой избе. Прямо на полу было сооружено некоторое подобие постели, где улеглись юноша и его маменька. Иван Кузьмич не спешил, он остался сидеть за столом, погруженный в какие-то мысли. У молодого Федоркина слипались глаза от усталости. Еще бы! После стольких переживаний за один день он скорее ожидал, что их догонит фельдъегерь с указом императрицы о назначении папеньки губернатором Аляски. Но вместо этого они застряли в Тосне. И не утренние бурные события, а именно тоскливое ничегонеделание в почтовой избе измотало юношу до крайности. Поэтому он заснул, едва склонив голову на валик из маменькиной кофты. Однако проспал он недолго, чей-то зловещий голос заставил проснуться.