– Не могу ничего вспомнить – и все тут. Поищите другого писаря.

– Все идет как надо, – успокоил его Язон. – Как ты думаешь, почему мы выбрали тебя? Потому что ты принадлежишь этому миру и знаешь, что важно, а что – нет. Я полюбил работу с землей, потому что никогда этим делом не занимался, это было в новинку – а я ведь думал, что уже все повидал и все переделал. А вот для тебя это рутина. Пока ты пишешь, я делаю рукояти для топоров, шью башмаки, плету корзины – и получаю удовольствие. Я живу рядом с тобой, после долгих‑долгих лет я снова влился в деревенскую жизнь, я полюбил ее, однако что тебе до этого? Так не пиши. Зачем рассказывать о том, как я трудился от восхода и до заката, выкраивая часик, чтобы выбраться в лес и набрать трав, а потом исследовать их в лаборатории корабля? Что тебе за дело до того, как я впервые попробовал плоды своей работы, как меня чуть не вырвало, когда после долгих лет питания искусственной кашей из водорослей, рыбы, соевых бобов и человеческих испражнений я вкусил собственноручно выпеченного хлеба? Нет, тебе этого не понять!

– Не злись, – перебил его Лэрд. – Я ничего не могу поделать. Я бы вспомнил, если б мог. Но кто будет читать все это?

– Если уж на то пошло, кто вообще прочтет этот пергамент? Лэрд, тебе снится цивилизация – благоустроенная, безопасная жизнь, где можно читать, когда душе угодно, и никто не заставит тебя боронить поле или махать молотом, если только сам этого не захочешь. Но жизнь, которой ты сейчас живешь – метишь деревья на сруб, укрепляешь дом, делаешь колбасы и набиваешь мешки соломой, – куда лучше той жизни, что прожил я. Поверь мне, я видел много жизней, слышал о многих людях, но их судьбы – ничто по сравнению с этой.

– Ты так считаешь, потому что твоя жизнь никогда не зависела от этой рутины, – возразил Лэрд. – Ты всего лишь притворяешься одним из нас.

– Может, и так, – согласился Язон. – Может, притворяюсь, зато я знаю, как не заблудиться в лесу, а рукоять для топора могу выстругать не хуже любого плотника из вашей деревни.

Лэрда всегда пугали вспышки ярости Язона.

– Я имел в виду, что ты тогда притворялся. Должно быть, за долгие годы ты многому научился.

– Да, – кивнул Язон. – Только не всему. Так, мелочи. – Он плел из конского волоса тетиву лука, пальцы его действовали быстро и уверенно. – Я воровал знания у других людей. Я проникал в их умы, когда они работали, и перенимал их опыт, их ощущения. После этого я мог делать то же самое с закрытыми глазами. Эти навыки доставались мне легко, как и вообще все. Я только притворяюсь, что стал одним из вас.

– Я обидел тебя? – прошептал Лэрд.

– Да, кстати, в этом я тоже отличаюсь от вас. ТЕБЕ приходится задавать вопросы.

– Я сказал что‑то не то?

– Ты говорил правду, чистую правду.

– Но, Язон, если ты умеешь слышать мое сердце, то должен знать – я не хотел обидеть тебя.

– Я знаю. – Язон попробовал тетиву – она туго натянулась на луке, слегка зазвенев. – Да, так вот. Если мы не расскажем в нашей повести о работе в лесу и на ферме, тогда вообще не о чем будет рассказывать. Ну, как мы поступим?

– А те люди… ну, те, что лишились памяти?…

– Это был не менее тяжелый, упорный и грязный труд, чем работа на ферме. Я забирал с корабля по несколько человек в год, кормил и обхаживал их. И учил – так быстро, как только мог.

– Об этом‑то я и хочу узнать.

– Это все равно что вырастить ребенка, разве что учились они намного быстрее и, в отличие от настоящих младенцев, больно лягались.