– Вы знали, что я приду? – удивился Лэрд. Язон покачал головой.

– Почему вы рассказали эту историю Сале? – спросил Лэрд. – Ведь все это случилось уже потом, когда потомки Язона стали намного сильнее его. Прошло, наверное, три сотни лет, не меньше.

– Три тысячелетия, – уточнил Язон, – И чье же это воспоминание? Опять твое, Язон?

– Я тогда лежал в сомеке, в своем корабле на дне глубокого океана.

– Значит, это была ты. – Лэрд повернулся к Юстиции. – Ты была там.

– Она родилась спустя много тысяч лет после гибели Джона Медника, – возразил Язон. – Дело не в этом. Это что‑то вроде неразрывной цепочки. Рано или поздно любой ребенок проникает в воспоминания родителей. Таким образом, некоторые воспоминания передаются из поколения в поколение – каждое поколение само решает, что стоит запомнить, а что – позабыть. Это происходит само собой – забывается то, что ничего не значит. На воспоминание о Джоне Меднике я наткнулся в уме Юстиции. Даже поискал потом, не сохранилось ли воспоминаний обо мне, – усмехнулся Язон. – Наверное, мои дети слишком недолго знали меня и не поняли того, что они увидели в моих воспоминаниях. Меня не осталось в их памяти. Я добрался до самых древних воспоминаний и обнаружил, что я забыт. Осталось лишь имя.

Но Лэрд пришел сюда вовсе не затем, чтобы выслушивать шутки Язона.

– Почему ты рассказала об этом Сале, а не мне? Юстиция отвернулась.

– Как раз об этом мы и спорили, когда ты вошел, – сказал Язон. – Похоже, Сала сама спросила у нее, почему же случился День, Когда Пришла Боль.

– И это был ее ответ? История Джона Медника?

– Нет, – покачал головой Язон. – Так обычно отвечают детям. Эта история вовсе не объясняет День Боли, она лишь часть другого, более длинного повествования. Ты еще поведаешь об этом в своей книге. Боль спустилась на мир вовсе не потому, что у моих детей не хватило сил справиться с людскими страданиями. Они могли и дальше исцелять болезни человечества.

Лэрд упорно обращался к Юстиции, надеясь вызвать ее на разговор:

– Тогда почему вы отвергли нас? Юстиция продолжала глядеть в сторону.

– Поэтому‑то и пишется эта книга, – ответил за нее Язон. – Мы хотим рассказать вам нашу историю.

Лэрд вдруг вспомнил о том, каким образом главы из той книги передаются ему, подумал о Сале и содрогнулся.

– Ты что, послала ей такой сон? Она собственными глазами видела смерть Джона Медника?

Наконец‑то Юстиция заговорила. «Я рассказала ей об этом словами. За кого ты меня принимаешь?»

– За того, кто видит боль и может исцелять людей, но вместо этого поворачивается к ним спиной.

Лэрду не надо было заглядывать к ней в разум, чтобы увидеть, как ранили ее эти слова.

– А что, если бы она пришла из страшной пурги, и ты бы забил ее ногами до смерти? Не спеши судить других. А теперь иди спать. Недавно ты сам столкнулся со смертью; ты видел, как она охотилась за мной в саду Дуна, и все же сам пошел ей навстречу. Никто тебе не помог, пока ты не исполнил то, что намеревался. Если бы я нашел тебя и остановил или если бы Юстиция согрела тебя на пути к реке, оградила от всех опасностей, чего бы стоил тот час, что ты провел нагишом в снегу?

Лэрд не ответил: это означало бы, что он сдался. Или извинился. Но хоть он и промолчал, они, конечно же, все равно все увидели. Он спустился по лестнице, намереваясь забраться в постель и сразу заснуть.

У кровати его ждала мать – почему‑то она тоже не спала. Она не вымолвила ни слова, лишь укрыла его и вернулась к себе.