— Нет. У меня еще дела.

— Вернетесь к себе — непременно передайте своему шефу, что Хорн подавлен и готов исполнить любое предписание свыше. Сегодня буду рушить то, что так долго строил и так ревностно защищал. Я не хочу новых жертв, тем более, сам не хочу становиться жертвой. Я побежден и сдаюсь на милость победителя. Так и передайте…. Но все-таки она вертится!

— Вашей иронии можно позавидовать!

— Честно говоря, не знаю, под каким соусом подать решение о завершении программы Хроноразведки, какие найти аргументы.

— Придется опираться на косвенные данные, апеллировать не к здравому смыслу, а к фантазийной области подсознания. Нарисуйте мрачную картину всепожирающего средневековья, заострите внимание на нелепой гибели Бартона. Подайте это как факт неизбежной инерции времени, мести самой природы за поспешное и необдуманное решение. Больше кайтесь, ругайте только себя, и тогда вас оставят в покое. Если вы все сделаете правильно, возможно, мне не придется больше посещать ваше смутное время.

— Нормальное время, не хуже вашего, — вдруг обиделся Хорн.

— Ладно, пусть будет нормальное, — чуть улыбнулся Лозовски. — Поезжайте в «Ритц», желаю удачи!

— А вы, Майкл?

— Я намерен найти вашего хронопилота. Может, удастся спасти его. Во всяком случае, я должен сделать для него то же, что сделала Линда для Бартона…. Или немного больше.

Эксперимент. 22 июля 1947 года, вторник

1

В лесу было сыро и прохладно. Невидимое за деревьями солнце рассыпало розово-золотые блики по изрытой траншеями поляне. Возможно, совсем недавно здесь был последний форпост брянских партизан.

Гордеев лежал на боку на росистой траве и на все лады проклинал судьбу и злой свой язык. Резкая боль в правой ноге не позволяла подняться. Единственное, что он успел сделать с тех пор, как неловко упал и повредил ногу, так это только погасить парашют и обрезать стропы. Собирать пятнистый шелк и как-то маскировать его не было ни сил, ни желания. Парашют стелился по траве, висел на кустах, полоскался на ветру. Когда Гордеев начинал думать о дальнейшей своей судьбе, к горлу нежданно подкатывал горький комок, а глаза начинало щипать. До ужаса ему было жаль нелепого злоязыкого клоуна, возомнившего себя диверсантом. Ну, какой теперь из него вояка?!

Гордеев сознавал, что, потеряв возможность быстро передвигаться, он стал похож на живую мишень. Противная жалость к самому себе и сознание безысходности давили все попытки смятенного разума найти единственно верное решение.

Гордеев вспоминал свои слова, сказанные перед самым отлетом: «Лететь к немцам в тыл я не боюсь!» Оказывается, это была бессмысленная бравада. На деле все оказалось намного сложней и мрачней. Если его возьмут в плен, то ни форма, ни хорошее знание немецкого не спасут. Выдать себя за эсэсовца не удастся: его обязательно спросят, в какой части служит, как здесь оказался, какое задание выполнял. А на эти вопросы Гордеев отвечать был не готов. Никакой легенды у него не было.

Морщась от боли, ученый освободился от ранца, снял автомат, вынул из кобуры «парабеллум» и некоторое время занимался осмотром оружия. Разрядив пистолет, несколько раз оттянул затвор и спустил курок. Потом стал заниматься со «шмайссером», попробовал, насколько быстро сможет менять магазины. Работа с оружием немного успокоила и отвлекла от мрачных мыслей. Внезапно Гордеев понял, что подсознательно готовит себя к предстоящему бою. Если здесь появятся немцы, он станет отстреливаться до последнего патрона, но живым в руки врага не дастся. Наступил такой момент в его жизни, что героизм требуется уже от него, Гордеева Олега Осиповича, инженера-неудачника.