«Да, но твоя мать!», и они вместе смеялись над принципиальностью Шарля и глупостью Мадлен. Действующие заодно против мира взрослых, счастливые сообщники. Сейчас в это трудно было поверить.

– Ну? – настаивал Ален. – Ты не осмелишься?

Может, у него и было желание подраться, чтобы снять напряжение, но Винсен, как обычно, не решился идти за ним по этому опасному склону и, молча, покачал головой.

– Правда, нет? Припертый к стенке, ты отказываешься? Ты скажешь, что я сын мерзавца, что-то в этом роде? Но Шарль для тебя герой или хладнокровный убийца? Я напоминаю, что мы находимся в равных условиях и могли бы, держась за руки, блевать на их могилы!

– Хватит! Хватит…

Прошлое с такой силой предстало перед ними, что Винсен внезапно понял, что способен на все, лишь бы заткнуть Алена. Он подумал о дневниках матери, написанных во время войны, о десятках страниц, покрытых ровным почерком, которые рассказывали об ужасах без названия. Рассказ, о котором они узнали все вместе, испытав отвращение, уничтоженные.

– Мой отец мстил, – проворчал он, – я поступил бы так же на его месте.

– Ты? Ты был бы способен выпустить пулю в голову Даниэля, ты уверен?

– Да! Если бы он отправил мою жену и дочь на смерть, тысячи раз да!

– Ты не понимаешь, что ты говоришь. Твоя жена, ты ее презираешь, ты выкинул ее, как бумажный платочек. Ты подлец и никого не любишь. От Шарля тебе досталось лишь высокомерие…

Ален резко повернулся, зная, что зашел слишком далеко, и спустился по ступеням крыльца. Противостоять Винсену было для него облегчением и горем в такой степени, что у него перехватило дыхание. Уже давно они должны были объясниться, но закончить не этим. Какой дьявол привел его к подобному вызову? Сильная горечь, которую он испытывал после смерти Клары? Или просто абсурдное желание оправдаться?

В конце аллеи он на секунду остановился и оперся на дерево. Он бросил взгляд назад и увидел на верхней ступени крыльца фигуру Винсена, который по-прежнему не двигался. Ален был уверен, что жестоко ранил его, назвав подлецом, как и тем, что обвинил Шарля. Ведь было очевидно, что самым гнусным из них был Эдуард, никто не мог игнорировать это, даже его дети.

– Чудовище и идиотка, у меня отличные родители…

Каждый раз, когда Ален об этом думал, он испытывал отвращение. Как Мари и Готье могли переносить свое происхождение столь невозмутимо?

– О, Клара! Клара, нам будет не хватать тебя…

Он сказал это совсем тихо, и его голос задрожал на имени. Зачем говорить о деньгах, когда цемент на могиле еще не застыл? В том, что касалось Валлонга, он прекрасно знал позиции бабушки. Она любила поместье практически так же, как и он, и распорядилась так, чтобы никто из ее внуков не мог от него избавиться. Тем лучше. Он не смог бы вынести никого чужого на этой территории. На крайний случай, он был согласен жить в своей овчарне, отмежевать свои земли, не заходя за ограду парка, но при условии, что только Морваны имеют право открывать голубые ставни.

У него было чувство семьи, понятие клана? Старой даме удалось ему внушить это незаметно для него самого. В бешенстве он решительно повернулся к дому. Винсена уже не было, и он спросил себя, когда он увидит его в следующий раз. Удастся ли ему избегать его до конца дней? Опустив голову, он пнул ногой камешек. Нужна ли его сила воли, если он отказывается смотреть правде в глаза, правде, которую приоткрыл ему Жан-Реми и которой он больше всего боялся.

Сирил и Виржиль прореагировали первыми, отойдя от фасада, напротив которого они все шестеро, затаив дыхание, стояли не шевелясь. Лея и Тифани все еще с суровым видом держались за руки.