– Я звонил ему на мобильный. Он не отвечает, – вздохнул Донован.

– Все равно продолжай звонить.

– Это моя вина. Я должен был сразу же привезти его сюда, а не… – Он виновато покачал головой. – Нужно его оттуда вытащить. Даже подумать страшно, что с ним могут сделать.

– Да. – Мария присела на край кровати. Донован заметил, что бар здорово опустошен. – Все это перестало быть просто сенсационным материалом. Мой коллега… его убили… А теперь вот этот пацаненок…

Она, казалось, была готова расплакаться. Он сел рядом, обнял ее за плечи. Пета и Амар почувствовали себя лишними.

Мария решительно поднялась.

– Нечего нюни распускать, – сказала она, шмыгая носом. – Надо действовать. Найти парнишку, достать диск. Выяснить, чьих это рук дело.

Она посмотрела на остальных. Вернулись ее деловитость и профессионализм. И гласные северной части Лондона.

– Какие будут предложения?

15

Майки никак не мог скрутить сигарету – страшно дрожали руки.

Табак рассыпался по изрезанной столешнице, которая напоминала кожу, изуродованную страшными шрамами.

Он отложил папиросную бумагу, хлебнул пива, поставил бокал на стол, но пиво пролилось на бумагу, и она промокла. Сплошные потери.

Снова начал скручивать сигарету.

Тяжело вздохнул.

Он сидел в грязном пабе в особенно запущенном квартале Скотсвуда. Клиенты вполне соответствовали безрадостной обстановке.

Из древнего музыкального автомата неслась песня – Фредди Меркьюри пел о том, как хочет вырваться на свободу.

Не ты один, парень, я тоже этого хочу, мрачно подумал он.

Еще день, а на улице темно, как ночью.

Он сделал еще один глоток. Та же горечь во рту.

– У меня расстройство желудка, – сказал он утром Кинисайду. Мобильный, которым тот его снабдил, принимал только входящие звонки, поэтому. Майки пришлось звонить из автомата. Он нашел чудом уцелевшую телефонную будку, внутри которой стоял запах мочи и экскрементов. – Я не смогу прийти.

Он почти не лгал. Его сильно тошнило.

Голос в трубке – само беспокойство, ласково называет его «дружок».

Казалось, его вот‑вот вырвет.

– К утру, может быть, полегчает. – И повесил трубку, не дослушав пожелания скорейшего выздоровления.

Время от времени он оказывал Кинисайду кое‑какие услуги, что‑то делал для него постоянно – не бог весть какие сложные задания, но это только усиливало зреющий в нем протест.

Он пришел в паб «Мэгпай» прямо к открытию.

После Меркьюри запел Брайан Адамс о том, что все, что он делает, – для тебя.

Майки повесил голову.

Нет, он совсем не этого хотел. Все эти годы он мечтал совершенно о другом.

Совсем не для этого столько страдал.

У него была цветная мечта. Голубое небо, зеленая трава. Коричневые стволы деревьев с зелеными листочками. Цветы всевозможных расцветок и тонов. В тюремной библиотеке он брал книги, а на занятиях по живописи делал наброски и рисовал свою мечту акварелью. Он настолько в нее поверил, настолько с ней сжился, что даже вдыхал аромат полевых цветов, свежескошенной травы, слышал, как на легком ветру шелестят листья на деревьях, чувствовал на затылке теплые солнечные лучи.

Мечта давала пищу уму и сердцу, цель в жизни помогла не сломаться. Он даже из тюрьмы вышел раньше положенного срока.

Его перевели на поселение в живописной сельской местности. Там он часто смеялся, шутил с надзирателями, отдыхал. И мечтал о будущем, которое ждет на свободе. О светлом будущем.

Он жил надеждой. И своей мечтой.

И вот на тебе – реальность.