— Я не идиот! Я прав! Я знаю, что я прав, после всего, что со мной случилось, — позже я расскажу тебе подробно. А теперь рассказывай, как Ирина и твои родители живут в Димитровке?

На востоке уже появились первые лучи восходящего солнца.

— Ничего хорошего, — говорит Лева тихо и опускает голову. — Нет, совсем ничего хорошего. Этот Котиков — помнишь его?

— Еще бы! Председатель сельсовета! Бурмистр! Председатель колхоза! Он стал еще хуже, да?

— Намного хуже, Миша. Там теперь все стало намного хуже, во всей России. Заводы останавливаются, на земле работать некому, с каждым днем все больше поднимают голову коммунисты и национал-патриоты. Начались национальные междоусобицы, многие говорят, что Ельцин продержится еще год, самое большее, а потом снова будет путч, но по сравнению с ним первый будет казаться бархатной революцией, говорят они.

— Да, об этом я тоже слышал, — говорит Миша. — Я боялся этого уже тогда, когда был в московской тюрьме, из-за того, что они приняли меня за Волкова…

— Миша! — взвивается Лева. — Какой Волков, ты свихнулся в этом самолете!

— Я в своем разуме, Лева. И каждое слово, что я говорю, правда. В Москве, в учреждении, где выдают выездные визы, произошло ужасное недоразумение… — Миша обрывает фразу на середине. — Нет, так говорить не имеет смысла, — понимает он, — надо рассказывать по порядку, а для этого мне нужен целый день, иначе ты ничего не поймешь. Гораздо важнее, как там Ирина и твои родители, раз этот Котиков распоясался. Расскажи, Лева, расскажи!

— Немного я могу рассказать, — говорит Лева. — Котиков преследует родителей и Ирину, хотя тебя уже два месяца как нет. Отец сильно сдал, Миша, его можно теперь оскорблять как угодно, у него нет больше сил…

— А когда-то он был таким сильным, что даже ядовитая змея погибла, укусив его, — вспоминает Миша.

— Да, когда-то! — вздыхает Лева. — Теперь отец — сломленный человек… У мамы есть ее вера, до которой Котикову не добраться, и она в последнее время стала очень набожной, все ее интересы в церкви… Мне больно говорить это, Миша, ты знаешь, как я люблю маму… Она дошла уже до того, что каждую подлость Котикова воспринимает как испытание, насланное Всевышним. Да, подумай только, она так и говорит, всемогущий Бог испытывает ее, а ее вера неколебима и ничем не даст себя смутить, она уверена, что это Его растрогает и Он возьмет ее в жизнь вечную, когда придет время… Она говорит, что теперь целиком в руце Божьей…

— Целиком в руце Божьей, — повторяет Миша. — Да… А Ирина?

— Ирина! — говорит Лева. — Она сопротивляется и говорит, что ее не сломить. Но любого человека можно сломить, Миша, только для одного нужно больше времени, а для другого — меньше. Вот хоть Ирина, она уже почти готова покинуть родину. Ты знаешь, что это значит для русской?.. Она часто говорит мне, что если бы Миша был жив и написал ей, она поехала бы к нему, неважно, куда. Я прошу тебя, как друга: как только сможешь, увези ее из нашей страны! Это ужасно, что я, русский, так говорю, но посмотри на меня! Ведь я тоже сбежал, оставив родителей и Ирину на произвол судьбы, потому что я не мог все это больше выдерживать, — горе, отчаяние одних и подлость других…

Что я говорил, думает Миша, повсюду нужны дорожные знаки, и на них слова на всех языках мира: ОСТОРОЖНО, ЛЮДИ!

— Так вот, я постарался попасть в контингент «голубых касок» в Югославии.