Син встал.

— Возьми пулемет, — прошептал он бойцу, стоявшему рядом.

Командир отряда скаутов всю ночь провозился с этим грозным, неуклюжим орудием, и теперь его руки были покрыты глубокими порезами, а плечи сильно болели. Ссутулившись, он пошел вдоль линии укреплений, чтобы поболтать с людьми, пытаясь найти нужные слова, чтобы подбодрить каждого.

По их ответам он чувствовал, что воины доверяют ему. Это было даже больше, чем уважение, — они чуть ли не боготворили его. Также относились и к генералу Буллеру. Он допускал ошибки, многие гибли, но его все равно любили. Син дошел до края укреплений.

— Как делишки? — мягко спросил он у Соула.

— Неплохо.

— А как насчет наших друзей-буров?

— Они очень близко. Мы слышали их разговоры несколько минут назад. Думаю, они в том же состоянии готовности, что и мы.

— Пора покончить со всем этим.

Покончить со всем этим! Он так решил. А что, если после этого боя им придется стоять в самой постыдной позе — с поднятыми руками?.

— Лучше бы тебе забраться в укрытие, Син. Быстро светлеет.

— Это кто кому должен приказывать? — Син хмыкнул. — И не вздумай строить из себя героя. — Син стремительно зашагал к другому флангу.

Ночь быстро отступала, и день начался так внезапно, как это бывает только в Африке. Буры свернули лагерь и убрали пушку. Син знал, что лошади неприятеля тащат ее к вершине, которая была напротив его позиции. А еще он знал, что среди скал затаились враги, они заняли фланги англичан и, возможно, даже зашли им в тыл.

Син пристально и неторопливо оглядывал горы, небо, равнину. При неярком свете это место выглядело очень красиво.

Он перевел взгляд на узкий проход к долине и вздрогнул от радости. Вход на равнину был заблокирован людьми в форме цвета хаки. При тусклом свете это скопление напоминало плантацию акаций — продолговатую, посаженную аккуратными рядами и чернеющую на фоне пожухлой травы. Но эта плантация двигалась и меняла форму.

Первые лучи солнца показались из-за вершины горы и осветили штыки улан.

— Кавалерия! — завопил Син. — О Боже, взгляните на них!

Его крик подхватили, и все радостно и весело загалдели. И в то же время крохотные коричневые фигурки мчались с горы навстречу своим пикетам, которые галопом неслись из долины, таща за собой запасных лошадей.

Потом, заглушая веселые крики и оружейный огонь, цокот копыт и вопли ужаса, заиграли марш. Это был резкий и отчетливый сигнал к началу атаки.

Син перестал приветствовать их выстрелами. Веселье пошло на убыль. Один за другим его люди вставали, чтобы посмотреть, как уланы, ряд за рядом, продвигались вперед. Рысью, легким галопом, галопом. Они ехали, опустив головы.

Некоторые буры, поняв, что проиграли, пытались убежать.

— Боже! — Син с трудом дышал, дрожа от возбуждения.

Слышался только цокот копыт, ситуация изменилась, когда англичане, не задерживаясь, не мешая рядов, теснили буров. Вдруг ситуация изменилась. Буры развернулись и бросились на обнаженные, длинные и сверкающие сабли улан.

Син видел, как какой-то бюргер заметался, а улан преследовал его. Видел, как враг схватился за голову, а кавалерист, встав на стременах, замахнулся саблей. Бур упал. Развернув лошадь, как игрок в поло, он снова подъехал к буру, стоявшему на коленях, чтобы добить его.

— Четвертуйте их! — завопил Син, и его голос звенел от ужаса и отвращения. — Четвертуйте их! Ради Бога, разрубите на четыре части!

Но кавалеристы не последовали его совету.