Лента развязалась, и волосы мягкими черными волнами спадали на мраморные плечи, переливаясь от малейшего движения головы. Тыльной частью руки она откинула их со лба, потом посмотрела на него и улыбнулась.

— Не смотри. У тебя плохие манеры. — Она взяла стакан, который он протянул ей, и пригубила желтого вина. Вернув стакан, продолжала руками разрывать на части жирную куриную грудку.

Демонстративно игнорируя его взгляд, не отрывающийся от ее тела, она запела нежную любовную песню, ту самую, что пела в ночь бури. Потом робко повернулась и нежно посмотрела на него сквозь черную завесу волос.

Рут аккуратно вытерла пальцы о льняную салфетку, подняла стакан с вином и, уткнувшись локтями в колени, слегка наклонясь вперед, не таясь, пристально посмотрела на него.

— Ешь, — попросила она.

— А ты?

— Чуть позже. Я хочу смотреть на тебя. Син почувствовал голод.

— Ты ешь так же, как занимаешься любовью, будто завтра умрешь!

— Просто стараюсь использовать любой шанс.

— Ты покрыт шрамами, как старый бродячий кот, который слишком много дрался. — Она наклонилась вперед и дотронулась пальцем до его груди. — Этот отчего?

— Леопард.

— А это?

— Нож.

— А это?

— Дробь взорвалась.

Она нежно погладила свежий алый рубец, обвивающий ногу, как толстая виноградная лоза.

— А откуда этот, я знаю, — прошептала она, и ее глаза стали грустными.

Он постарался изменить ее настроение:

— А теперь моя очередь задавать вопросы. — Син нагнулся и положил ладонь на начинающий округляться живот. — А это отчего? — потребовал он ответа. Она усмехнулась. — Заряд дроби или пушки?

Упаковав корзину с едой, она стала рядом с ним на колени. Он лежал на спине, зажав в зубах короткую сигару.

— Тебе было хорошо? — спросила Рут.

— О Боже, да, очень, — произнес он, счастливо вздохнув.

— А мне не очень. — Она наклонилась над ним, вынула изо рта сигару и швырнула ее в заросли ежевики.

Наступил вечер, с гор задул легкий бриз, зашелестели листья. Она покрылась гусиной кожей, а соски стали темными и затвердели.

— Ты не должен опаздывать в госпиталь в первый день, когда тебя отпустили. — Она отодвинулась от него. — Настоятельница повесит, выпотрошит и четвертует меня.

Они быстро оделись, Рут словно отдалилась от него. Веселье исчезло из ее голоса, лицо стало холодным и безразличным.

Стоя сзади нее, он застегивал корсет на китовом усе. Ему очень не нравилось сковывать любимое тело, и он хотел сказать ей об этом.

— Соул приезжает завтра. На месяц. — Ее голос дрожал. Руки Сина замерли. Впервые с тех пор, как она месяц назад пришла к нему в госпиталь, прозвучало имя Соула.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше? — Его севший голос тоже дрожал.

— Не хотела портить сегодняшний день. — Рут пришлось повернуться к Сину, но смотрела она на далекие горы за горизонтом.

— Мы должны решить, что скажем ему.

— Ничего, — безжизненным голосом произнесла она.

— Но что мы будем делать? — К испугу примешивалось чувство вины.

— Делать, Син? — Она медленно повернулась, но ее лицо оставалось безразличным. — Мы ничего не будем делать. Совсем ничего.

— Но ты принадлежишь мне!

— Нет, — ответила она.

— Но ребенок мой!

Неожиданно ее глаза сузились, а губы побелели от гнева.