— Этот проповедник спятил, — сказал он все так же равнодушно.

Он и Броди обменялись холодными невозмутимыми взглядами.

— Ладно, дружище, можете идти, — сказал Броди.

— Хорошо, — сказал Джонни, вставая, — только не называйте меня «дружище».

— Как же прикажете вас называть, мистер Перри? — удивился сержант.

— Все вокруг зовут меня Джонни — чем плохо?

Броди встал, посмотрел на Могильщика, потом на Гробовщика.

— Ну, кто у нас кандидат в убийцы?

— Можно попробовать выяснить, кто купил нож, — сказал Могильщик.

— Это мы уже сделали утром, «Аберкромби и Фитч» год назад закупили шесть таких ножей и пока не продали ни одного.

— Ну, это не единственный магазин в Нью-Йорке, где продаются охотничьи принадлежности, — возразил Могильщик.

— От этого все равно мало толку, — подал голос Гробовщик. — Пока мы не поймем, почему его убили, мы не найдем убийцу.

— Дело непростое, — сказал Могильщик. — Полные потемки.

— Я не согласен, — сказал Броди. — Уже одно нам понятно: убили его не из-за денег. Значит, дело в женщине. Шерше ля фам, как говорят французы. Но это не означает, что убила его женщина.

Могильщик снял шляпу и почесал макушку.

— Мы в Гарлеме, — сказал он. — Другого такого места на всей земле не сыскать. Гарлемцы все делают не так, как остальные. Сам черт их не разберет. Вот, например, жили-были двое трудяг, двое отцов семейств, так они повздорили и порезали друг друга в баре на углу Пятой авеню, около 118-й улицы, — не могли решить, Париж ли во Франции или Франция в Париже.

— Это еще что! — рассмеялся Броди. — Двое ирландцев в Адовой кухне поспорили и застрелили друг друга, потому как не сумели договориться, ирландцы произошли от богов или боги от ирландцев.

Глава 8

Аламена сидела на заднем сиденье «кадиллака», Джонни и Дульси спереди, а адвокат примостился рядом с Пламенной.

Проехав совсем немного, Джонни подрулил к обочине и обернулся, чтобы видеть одновременно и Дульси, и Аламену.

— Слушайте, женщины, я хочу, чтобы вы помалкивали обо всем этом. Мы едем к Толстяку, и не вздумайте поднимать там волну. Мы понятия не имеем, кто это сделал. Ясно?

— Это Чинк, — решительно сказала Дульси.

— Ты этого не знаешь.

— Черта с два не знаю.

Джонни уставился на нее так пристально, что она заерзала на сиденье.

— Если ты знаешь, кто это сделал, то должна знать и почему он это сделал.

Она откусила кончик наманикюренного ногтя и сказала с угрюмым вызовом:

— Нет, не знаю!

— Тогда заткнись и помалкивай. Пусть этим занимаются легавые. Им за это платят.

Дульси заплакала.

— Тебе наплевать, что его убили, — сквозь слезы проговорила она.

— Ничего не наплевать, просто я не хочу, чтобы это повесили на того, кто ни в чем не виноват.

— Ты всегда изображаешь из себя Иисуса Христа, — прохныкала Дульси. — Почему мы все должны терпеть от этих полицейских, если я знаю: это сделал Чинк?

— Потому что это мог сделать совсем другой. Вэл всю свою жизнь на это напрашивался. Да и ты, видать, тоже.

Наступило молчание. Джонни по-прежнему смотрел в упор на Дульси. Она откусила еще кончик ногтя и отвернулась. Адвокат крутился на сиденье так, словно в брюки ему заползли муравьи.