— Полного текста не читала. Но мы говорили о каждом факте, часто спорили. Мне кажется, в работе Аркадия много нового и важного.

— Вы, конечно, будете на защите?

— Обязательно буду. Борис Семеныч, я знаю, что об этом неудобно, но от вас так много зависит…

— Понимаю, Ларочка, — перебил он. — Вы опасаетесь, что я по ошибке положу черный шар вместо белого? Успокойтесь, ошибок не будет. Я не могу спорить против оценки моей любимой ученицы — грустная была бы картина, правда?

— Не шутите, — сказала она благодарно. — Я ведь серьезно, а вы всегда шутите. Между прочим, Аркадий хочет поговорить с вами перед заседанием. А я пойду, я ведь бросила работу.

Когда Терентьев вышел из лаборатории, чтоб идти на заседание совета, в коридоре его перехватил Черданцев. Аспирант, очевидно, ожидал Терентьева, прохаживаясь около его двери. «Проще было постучаться и войти», — подумал Терентьев и, вежливо поклонившись, хотел пройти мимо. Черданцев поспешно остановил его:

— Борис Семеныч, одну минутку! Лариса не передавала, что мне надо с вами поговорить?

У Терентьева против воли поднялось старое недоброжелательство к Черданцеву. Тот опять выбирал окольные пути. Во всяком случае, теперь уж не следовало прибегать к посредничеству Ларисы. Терентьев со злостью поглядел на него. Черданцев был одет с особым тщанием, как всегда одеваются к защите, даже завился, подстриг усики, они были совсем маленькие. «Еще бы тебе бриллиантовую булавку в галстук!» — подумал Терентьев.

— Мне хочется вам сказать кое-что очень важное, — продолжал Черданцев. — Это относится к моей диссертации.

— По-моему, вам ничего не надо мне говорить, а мне выслушивать, — сухо ответил Терентьев. — Особенно перед защитой.

Он прошел, не оглядываясь. Побледневший, оскорбленный Черданцев смотрел ему вслед.

— Однако! — сказал он вслух и пожал плечами. — Даже выслушать не захотел, барин!

19

Терентьев уселся среди членов совета, недалеко от Жигалова. Опоздавший Щетинин протолкался к Терентьеву, но возвратился обратно, все места в центре были захвачены. Ждали Шутака, но из Академии наук позвонили, что он просит заседать без него. Многие члены совета пожалели, что явились, присутствие шумного академика придавало живость любому совещанию, теперь оставалось чинно скучать — обычнейшая защита, таких бывали уже десятки. Доктора в первом ряду президиума шепотом переговаривались. Жигалов повысил голос, чтобы установить видимость порядка. После короткой вводной речи секретаря совета Жигалов предоставил трибуну диссертанту.

Аудитория, самый пышный и большой зал института, была полна, явились гости со стороны, в проходах и у стен поставили дополнительные стулья. Почти все собравшиеся были незнакомы Терентьеву — и пожилые, непринужденно державшиеся люди, их пришло не так уж много, и молодежь, притихшая, скованная торжественностью церемонии. Женщин было меньше, чем мужчин, они жались в кучки по три, по четыре. В стороне сидела раскрасневшаяся Лариса. Она смотрела, не отрываясь, на Черданцева. Терентьеву казалось, что она боится пошевелиться. Лариса, видимо, и села подальше от знакомых, чтоб не пришлось ни с кем разговаривать и можно было без помех воспринимать обряд защиты. Терентьев усмехнулся. Влюбленные девушки во все времена одинаковы. Для них не существует реальных масштабов. В центре мира — любимый, все остальное — мелочь и пустяки.

Видимость порядка оставалась видимостью — члены совета не перешептывались больше, чтоб не попасть под укоризненный взгляд Жигалова, но слушали без напряжения. Диссертация подобна появившемуся на свет ребенку, все важное, единственно необходимое совершено с ней до защиты: подросла и была признана годной к деторождению мать — соискатель степени, подобрали отца — научного руководителя, плод их совместного труда долгие месяцы зрел, наливался соками, вспухал, определялся, приобретал завершенный вид, потом, завернутый в пеленки ледериновых переплетов, положен на стол — вон там, можно взять и перелистать его, покачать на руках.