|
Бесплодным делать в науке нечего. Истинная же плодовитость определяется не количеством написанных страниц, но тем новым, что вы внесли в сокровищницу человеческого знания и умения. Вот о чем предмет спора, не нужно этот ясный предмет запутывать ничтожной софистикой. Теперь второе, не менее важное: ученая степень, которой вы добиваетесь. Вы обижаетесь, что никто не говорит о конкретном содержании ваших технологических рецептов, вы видите в этом умаление науки. Послушайте, это смешно и глупо! В степени кандидата химических наук, на которую вы рассчитываете, тоже ни единого слова не будет сказано о конкретных фактах вашей работы. Ученая степень и не может брать на себя такую задачу — описывать найденные всеми кандидатами частности, для этого существуют иные формы — авторские свидетельства на изобретения, статьи, книги. Зато она утверждает, что вы что-то — и немаловажное что-то — нашли свое, она объявляет вас творцом, создателем, ученым по природе и выучке. Женщину называют матерью, не допытываясь, кто у нее, дочь или сын, каков характер и лицо у ребенка, звание матери свидетельствует лишь о том, что она родила, ничего больше. А вы? Способны ли вы рожать в науке, создавать новые научные законы? Допросите себя с пристрастием, действительно ли вы творец, а если да, то какова мера вашей творческой способности, каков вес того, чем вы обогатили науку? Может, все это — одно трудолюбие, а творчество и не ночевало? Но тогда какое у вас право требовать звания творца, то есть той самой ученой степени, о которой идет разговор?
Черданцев вытер платком побледневшее лицо. — Я жалею, что вызвал вас на разговор, Михаил Денисович, — сказал он. — Простите, что занял ваше время. — Не жалейте, Черданцев, вы еще не раз вспомните об этом разговоре; он пригодится вам, надеюсь на это. Щетинин ушел, а Черданцев пересел с чана к столу. До него донесся звонок, в коридоре загомонили голоса уходивших сотрудников, кто-то стукнул, вызывая. Черданцев отвернулся от двери, притворившись, что его нет. Говорить с приятелями, встречаться с знакомыми, просто кланяться и видеть людей было сейчас тяжело. Еще ни разу его так беспощадно не унижали, надо перестрадать унижение, не вынося его на люди. «Нет, в самом деле, что случилось?» — спросил себя Черданцев. Недавно Лариса с такой же, еще большей страстью нападала на него, он легко отбился. Почему же здесь он лишился дара речи, молча принял все, что вывалил на него Щетинин? Так ли уж тот неопровержимо прав? Да нет же, нет! Что это за ассоциация творцов, какая-то новая аристократия духа? Конечно, без творчества в науке не продвинуться, но и без трудяг многого не нафантазируешь, трудяги так же необходимы в науке, как и на заводе и в колхозе. Да, сказал себе тут же Черданцев, старательные, но не слишком заносящиеся труженики так же нужны, как и творцы, это ты мог спокойно ему возразить. Но не будет ли означать такая твоя защита малоспособных смирненьких работников, что сам ты, не признаваясь открыто, зачисляешь себя в их категорию? Он спрашивал тебя: сам-то ты считаешь себя творцом? Теперь и я тебя спрошу: кто же ты? Создатель нового или подсобник в науке? На что ты по природе своей годишься? Прокладывать пути или перевыполнять не тобой рассчитанные нормы? И то и другое достойно уважения, но это все же разные вещи, согласись! Всякий честный труд почетен, это так, но ты ведь мечтал не о всяком труде, а о больших научных достижениях. Способен ли ты на них? Примиришься ли с тем, что достижений этих не будет? Или ты и впредь собираешься каждую свою новую работу опирать на заемные успехи других, настоящих, как он выразился только что, ученых? Многие, многие шагают в науке такой дорожкой, на них не всегда ополчаются, как ополчился на меня Щетинин, судьба их чаще всего не так уж горестна. По тебе ли этот путь? В маленькой, чисто прибранной комнате Черданцева яркий свет двух пятисотваттных ламп заливал остановленные аппараты, пустые чаны, выключенные приборы и регуляторы, закрытые шкафы. |
