– Не понял… Ты знаешь, как задержать Марка? Плохого, который скоро придет за нами?

Ива кивнула.

Отец улыбался. Мягкая, убаюкивающая улыбка родного человека. Надежный, как стена, которую не пробить никаким из ныне существующих предметов, – вот каким иногда казался Стефану отец.

Мать – та была мягким облаком, укутывающим от холода, запрещающим голоду приблизиться так, чтобы сделать внутри, в животе Стефана, больно. Да, мать иногда отгоняла прочь Марка, эту ходячую боль во плоти, она прятала своего второго сына, но не могла быть надежной защитой, как отец. Лишь отцу это под силу.

Стефан лежал боком в плывущей лодке, прижимаясь спиной к борту, повернув голову и глядя в высокое небо, но не осознавал этого, хотя глаза его были открыты. В теперешней его реальности он «находился» в Башне, дома, и рядом не было чужих женщин, Марка и Бориса, рядом находился отец – его защита в этом мире. Они разговаривали, не так, как обычные люди, но это можно было назвать разговором, и Стефан это так любил. Эти разговоры были неотъемлемо связаны с отцом, с его любовью, с его защитой.

Лишь он один понимал Стефана.

Стефан видел сразу многое. И он по-прежнему не понимал, что происходило сейчас, что происходило на самом деле, что произошло в прошлом. Что еще произойдет, и что лишь один из многочисленных вариантов того, что еще должно произойти. Реальности перемежались и были равноценными, как и их время, и для Стефана не существовало разницы, что было, есть, что будет, а что лишь может быть, но все же не произойдет.

Сейчас его внимание привлек – отодвинул все иное в сторону, мягко, незаметно, но непреклонно – один эпизод из прошлого, хотя для Стефана это не было прошлое, это было здесь и сейчас, и Стефан, наблюдая отца, общаясь с ним, был счастлив: отец жив, улыбается, говорит с ним, со своим сыном, а что может быть лучше этого? Лучшего не существует. Нет Марка, который делает Стефану больно, издевается над ним, нет неудобной лодки, где Стефана укачивает, нет страха за брата и сестер, ибо сейчас они где-то в Башне, играют, кушают или спят, они под защитой родного дома.

И все же, хотя отец улыбается, какая-то темная тучка на небосклоне есть. Он хмурится, вместе с улыбкой существует и эта складочка между его бровей, признак беспокойства, за Стефана, за его брата и сестер или за маму. Отец что-то требует от него, не просто общается, кажется, он на чем-то настаивает, впервые неумолим в своем стремлении к тому, чтобы Стефан сделал так, как он хочет.

– Когда ты будешь с ним в лодке, ты необязательно должен говорить ему правду, понимаешь? – Отец напряжен: не уверен, что ему под силу объяснить Стефану то, что он пытается. – Ты можешь… обмануть его, Стефан, слышишь меня? Обмануть! Это как… например, сам Марк говорит, что не обижал тебя, но на самом деле обидел. Он говорит неправду, обманывает. Понимаешь меня, сын?

Отец перестает улыбаться, делает шаг к нему, присаживается на корточки.

– Тебе надо обмануть его, сказать не то, что есть на самом деле. Ради брата и сестер, понимаешь? Обмануть Марка в этом случае – хорошо, это не обман, совсем. Адам и девочки будут зависеть от тебя, Стефан, и ты должен им помочь, должен, мой мальчик. Ты меня понимаешь?

Теперь их лица так близко друг от друга, и Стефану это нравится. Нравится ли это отцу? Почему-то он больше не улыбается. И он давит на Стефана, как никогда ранее не давил, давит все сильнее.

– Стефан? Скажи, ты понял меня? Вернее… Прости, сын, ничего не говори, просто моргни, если понял меня. Хорошо? Закрой глаза, если понял. И снова открой. Давай попробуем… Понял, что я тебе сказал?

Стефан улыбается, но глаза не закрывает. Одновременно с отцом, сидящим перед ним на корточках со своей складочкой между бровей, Стефан видит много чего, видит и Марка с Борисом в лодке, с ними какая-то девушка, худая и невысокая, она напряжена, она не хочет быть с ними в лодке, но ей приходится, она вынуждена, и вынудил ее к этому Марк.