Он набросил быстрое заклятие на кровать и все, что в ней, сдерживающее заклятие и принялся метаться по комнате в поисках оружия, решительно намеренный довести до конца начатое дело.

Он отрезал ей голову ее собственным ножом – ножом с длинным зазубренным лезвием, которым она потрошила девочку. Кровь брызнула и хлынула ручьем. Он остановил кровь порошком жабы, отделил голову от тела, но она все равно жила. Глаза мигнули и открылись; рука поднялась и спокойно почесала щеку.

Он понял, что она играет с ним.

Она посмотрела не него и покачала головой – существующая отдельно от тела голова наклонилась из стороны в сторону на подушке, грубо отсеченные артерии болтались в шее, как живые красные черви.

Он был весь в крови, равно как и простыни, одеяло и пол. Никогда в жизни ему еще не было так страшно. Больше всего пугало понимающее выражение ее глаз, ибо он хотел покончить n ней мгновенно, чтобы она не поняла, что случилось, и не успела осознать его предательства.

Но задуманное не получилось, и широко открытые глаза внимательно следили за его суетливыми и неловкими попытками убить ее. Сознание того, что она знает, что происходит, наполнило его совершенно незнакомым и диким страхом, страхом, которого он непереживал никогда в жизни.

С криком он ухватился за край подушки, дернул на себя, и голова скатилась на пол. Затем он расчленил тело надвое, произнес быстрое и грязное заклинание и вывалился на улицу, глубоко дыша, заполняя свои старые усталые легкие чистой свежестью холодного ночного воздуха и стараясь избавиться от вкуса и запаха крови, забившего рот и ноздри.

Он надеялся сохранить ее смерть в тайне, по крайней мере на какое-то время, и потом объяснить ее естественными причинами. Но, видимо, пробой в силе был таким ощутимым, что десятки людей в ночных колпаках и наброшенных на плечи одеялах уже столпились у изгороди. Он оглядел лица присутствующих, ожидая противостоять возмущению тех, кто поддерживал ее в ее «чистках». Но то, что он увидел, наполнило сердце радостью.

Облегчение.

Благодарность.

Они были рады, что ее не стало, благодарны за то, что он убил ее.

Пошатываясь, он сошел с крыльца, пересек маленький дворик, вышел за ворота и попал в объятия Ирмы Кейхорн и Сюзен Джонсон.

К этому моменту глаза его уже были так полны слезами, что он ничего не видел перед собой.

Несколько мужчин вошли с ним в дом. Мэттью, Джошуа, Клетус и Рассел вынесли две половины тела, произнося нараспев заклинания, отгоняющие злобу, и заклинания, защищающие их самих. Уильям нес голову, засыпав ее порошком из костной муки, чтобы предотвратить ее воскрешение. Несмотря на раздирающие его чувства, Уильям не сомневался, что поступил правильно.

К этому времени перед домом собрался уже почти весь город. Жители молча сопровождали мужчин, несущих останки Изабеллы, по всей Главной улице и далее, в сторону каньона. Дорога, ведущая из города в темноту, перешла в тележный тракт, потом – в конскую тропу.

Уильям чувствовал, что ему следовало бы объяснить, что он сделал и почему, но не знал, как это выразить, да и, по правде говоря, слова были здесь ни к чему. Горожане и так что-то поняли, а он, улавливая настроение толпы, не чувствовал ничего, кроме поддержки.

Они продолжали свой путь во мраке.

Пещера находилась в начале каньона, в болотистом районе, поросшем папоротниками.

Он с самого начала намеревался захоронить ее здесь. Пещера была далеко от города, но все же в пределах Волчьего Каньона, и располагалась в достаточно уединенном месте, дающем возможность надеяться, что ее не обнаружат. Его волновало не то, что кто-нибудь сможет причинить ей вред, а то, что она бы не могла причинить вред другим. У него не было никакой уверенности, что смерть привела ее в полностью бессильное состояние, и хотелось быть уверенным, что сделал все возможное для обеспечения выхода ее из строя навечно.