Он взглянул в зеркало и увидел, как Мэри Кэйт Григсон передает записку своему маленькому приятелю Бренту Тенни. Конечно — «маленькому приятелю». Они сейчас трахают друг друга с шестого класса.

Он аккуратно остановил автобус. Мэри Кэйт и Брент подняли глаза, полные отчаяния.

— Сильно поговорить захотелось? — осведомился он в зеркало. — Начинайте.

Он открыл двери и дождался, когда они выбрались к черту из автобуса.

Хорек Крэйг выкатился из постели — буквально. Солнце слепило. В голове гудело. Этажом выше тот писака уже начал стучать. Боже, это же надо иметь мозгов меньше, чем у белки, чтобы так долбить, долбить, долбить целый день.

Не так-то и грандиозно было похмелье. Он сидел у Делла до закрытия, но всего лишь с двумя долларами, а когда они кончились, не сумел настрелять много угощений. «На свалку пора», — подумал он, одеваясь.

Он достал из шкафчика завтрак: бутылку теплого пива, чтобы выпить на месте, и пачку овсянки из правительственных дотаций — вниз, на кухню. Крэйг терпеть не мог овсянки, но сегодня он пообещал вдове помочь, и она уж наверное чего-нибудь подбросит.

Все это было отголоском тех дней, когда он делил с Евой Миллер постель. Муж Евы погиб на лесопилке в 1959-м — это был бы забавный случай, не будь он так ужасен. В пятьдесят первом Ральф Миллер, президент кооператива, сделал для фабрики то, что не догадались сделать пожарные отряды к западу от Джойнтер-авеню, — организовал встречный пал. Семь лет после этого он не подходил к машинам — чтобы, поскользнувшись в луже, свалиться в дробилку на глазах у заезжих толстосумов, которых он водил по фабрике, уговаривая вложить в нее деньги. Нечего и говорить, что все рухнуло вместе с ним. Фабрика, спасенная им в пятьдесят первом, была ликвидирована в шестидесятом.

Хорек взглянул в свое рябое зеркало и пригладил седые волосы — все еще красивые и привлекательные для его шестидесяти семи лет. Это — единственное, что устояло в нем перед алкоголем. Набросив рубашку цвета хаки, он отправился вниз.

Вдова налетела на него как стервятник, чуть только он ступил в солнечную кухню.

— Послушай, Хорек, ты бы не натер мне перила после завтрака? Ты не занят?

Оба они придерживались великодушной выдумки, что он делает ей одолжение, а не расплачивается за четырнадцатидолларовую комнатку наверху.

— Конечно, Ева.

— И этот ковер в гостиной…

— …Надо перевернуть. Да, я помню.

— Голова болит? — она спросила это деловым тоном, без единой нотки жалости, но он чувствовал эти нотки там, в глубине.

— Голова в порядке, — отозвался он раздраженно.

— Ты вернулся поздно, поэтому я спрашиваю.

— Ты на меня глаз положила, как я погляжу? — он подмигнул ей и убедился, что она все еще умеет краснеть, как школьница, хотя всякие глупости они бросили лет десять назад.

— Эд…

Только она одна еще называла его так. Для всего Лота он был Хорек. Что ж, все нормально.

— Брось, — проворчал он. — Я просто встал не с той стороны кровати.

— Свалился, если судить по звуку, — уточнила она, и Хорек фыркнул.

Он сварил и съел свою ненавистную кашу, взял мастику с тряпками и ушел, не оглянувшись.

А наверху все время стучала машинка этого парня. Винни Апшоу из комнаты напротив говорил, что она начинает по утрам в девять, стучит до полудня, начинает опять с трех и долбит до шести; начинает снова в девять и не умолкает до полуночи. Хорек не понимал, где можно наскрести столько слов.

Все же это, кажется, приятный парень, и его можно расколоть на пару банок пива как-нибудь вечерком у Делла.