— Площадь Мохаммеда Али, - объяснил он нам. — Хорошие европейские магазины. Я подожду вас здесь.

Он не потребовал денег и помог нам высадиться, а потом зажег тонкую сигарету и встал, насвистывая какую-то песенку, в нескольких шагах от экипажа. Я сделал все возможное, чтобы убедиться, что смогу найти его снова. Напротив над роскошными цветниками возвышалась большая конная статуя (по-видимому, самого героя, в честь которого назвали площадь). Обширное пространство окружали многочисленные официальные здания, построенные в обычном европейском стиле; здесь была готическая церковь и сооружение (я принял его за банк), очертаниями тоже напоминавшее церковь. В другой части площади блестели витрины кафе, элегантная обстановка которых могла соперничать с лучшими парижскими заведениями; бледные европейские леди и джентльмены пили чай и с интересом обсуждали других европейцев, которые грациозно шагали мимо, направляясь куда-то по своим делам. На меня производила все большее впечатление аура покоя и хорошего вкуса, а когда мы вышли на Рю Шариф Паша, то с удивлением обнаружили, что улицу заполняют магазины, подобные которым можно было найти только в крупнейших европейских столицах. Я как будто перенесся в Петербург, в те дивные свободные месяцы первых лет войны. Одесса, исполненная роскоши и самоуверенности, тоже была богатой и счастливой. Когда я заговорил об этом с Эсме, то испытал небольшое разочарование: она уделяла мне куда меньше внимания, чем содержимому витрин. К тому времени, когда вечерние крыши залил свет кроваво-красного солнца, мы посетили три магазина платьев, шляпную и обувную лавку, и Эсме пресытилась шелками, бусами и страусовыми перьями — по крайней мере, до прибытия в Каир. Я не мог отказать возлюбленной в этих мелочах. Она наверняка не забыла о моем предательстве. Однако она была настолько добра, что ни разу не вспомнила о том моменте, когда, оказавшись в чужой стране, смотрела в лица встречающих и не могла отыскать меня.

Когда мы вернулись к нашему преданному вознице, солнце уже почти зашло. Якоб помог уложить покупки Эсме в экипаж и потом, болтая на смеси арабского, французского и английского, быстро повез нас обратно в отель. Эсме излучала довольство, как человек, все желания которого исполнились, и нежная улыбка появлялась на лице моего ангела, когда она вспоминала какое-то особенно привлекательное платье или драгоценности, которые она еще надеялась получить. Я завидовал ей и ее простым удовольствиям. В тот день, как много раз случалось в прошлом, я воображал себя отцом, живущим ради ребенка. Просто изумительно — всего несколько соверенов могли подарить такое необыкновенное счастье девочке, которую я любил. Самый воздух, что мы вдыхали, пах медом, то был вечерний аромат гиацинтов, и левкоев, и роз, высаженных англичанами во многих древних столицах. Мы смотрели, как небо темнело, становясь фиалковым, цвета глаз райской девы, а море в лучах садившегося солнца делалось алым, как ее губы, и, когда наша коляска притормозила, чтобы пропустить группу одетых в килты горцев, возвращавшихся с какого-то музыкального представления, Эсме обняла меня маленькими мягкими ручками и поцеловала меня нежными губами, дрожа как дитя. Она сказала, что я единственный человек, которого она любила по-настоящему.

— Мы родились друг для друга, — добавила она. — Мы принадлежим друг другу, ты и я, мой любимый Макс, mon cher ami, mein cher papa.