Я навсегда запомню Александрию такой: вечером жара отступает, и ветер начинает покачивать пальмы и кедры на склонах гор, и появляются огоньки, один за другим, круг за кругом, словно драгоценности, украшающие какую-то богатую вдову, и запахи моря и пустыни смешиваются, и повозки, мчащиеся по улицам, замирают на миг, словно ожидая перехода от дня к ночи, как будто этого перехода может не быть… И я помню мгновение высшего счастья, когда возлюбленная назвала меня своим другом.

За всю свою жизнь я испытал лишь несколько подобных моментов. Я научился ценить их и не жалеть о том, что они миновали. Я навеки сохраню благодарные воспоминания о былой любви.

Птицы умирают во мне, одна за другой.

Vögel füllen meyn Brust. Vögel sterben in mir. Einer nach dem anderen.

И что с этим поделать?

Глава двенадцатая

Земля руин, мечтаний и смерти; земля пыли и призраков. Здесь родились все великие цивилизации планеты, и сюда они приходят, чтобы умереть. Здесь погибла Британская империя, без чести, без благородства, без друзей, как погибли прежде греки, римляне, турки и французы. Ибо британцы тоже вдохнули ядовитые семена Карфагена, почувствовали их сладость и отнесли их домой, в Англию, где семена получили более привычные названия и скоро прижились — точно так же иван-чай когда-то именовали в Помпеях «огненной травой». Преходящие империи так и не выучили два урока. Первый: нападать на Москву — это настоящее самоуничтожение. Второй: никогда не захватывайте Египет. Наполеон, единственный равный Александру полководец и философ, мог бы спастись, если бы совершил лишь одну из этих ошибок. Я не стану даже обсуждать «проклятие могилы мумии», миф, который и привел нас в Египет, но вера в такие чары отражает более глубокую истину. Проклятие навлечет на себя любая другая страна, если попытается вмешаться в дела Египта. Египет — суровая старая мать, которая жестоко карает нарушителей покоя ее старости; и особое наказание припасено для тех, кто пожелает «возродить» ее. Эта страна слишком устала для возрождения. Она хочет только того, чтобы ее оставили в покое, хочет жить в своих воспоминаниях и обломках своей славы. По ее собственным меркам, она может прожить как минимум еще тысячу лет.

Большую часть этого профессор Квелч объяснил мне следующим утром, когда мы шли к особой платформе великолепной железнодорожной станции Роберта Стефенсона (то были единственные британские монументы, которые могли соперничать с храмами и могилами фараонов). Я немного подустал. Я осушил некоторое количество бокалов портвейна с прекрасными благородными англичанами, служившими правительству его величества; ведь было Рождество. Им, конечно, предоставили отпуск на этот странный английский праздник, День подарков, когда все крепкие мужчины выходят на деревенские лужайки и участвуют в жестоких кулачных боях. И теперь, в недоумении пробираясь сквозь толпу нищих, портье, гидов и торговцев всеми мыслимыми подделками, я уже не чувствовал особенного огорчения от того, что не родился англичанином. Я жалел своих вчерашних товарищей, ведь им предстояло тяжкое спортивное испытание. Но, возможно, они были созданы из более прочного материала и уже готовились к бою с энтузиазмом, который у представителей другой расы непременно стал бы сексуальным?

Конечно, сдержанность в ту ночь несколько ослабла, и их речь, как и их анекдоты, становилась все более и более колоритной, и в итоге Грэйс-гример и Вольф Симэн извинились и ушли. Я признался, что тоскую по бурной жизни, которую вел в своем прежнем отряде. Упомянул, что служил в одном из последних казацких полков, противостоявших красным. Описал злодеяния красных в Киеве и Одессе.