– Игорек, Светланочка, проходите! Нечего стоять, как в гостях! – счастливым голосом говорила теща, беря за руки дочь и зятя. – Пельмени состряпаны, редька с хреном натерта, все-все готово… Идемте же!

Тещу звали Людмилой Викторовной. Она учительствовала в далекой деревеньке, когда в нее случайно приехал инструктор райкома комсомола Ванюша Карцев, неделю занимался проверкой комсомольской работы, а перед отъездом, согласно принятой суровости проявления чувств в те времена, сказал: «Приезжай на воскресенье в район. Расписываться будем!» С тех пор она, воспитанная на фильмах «Пятый океан», «Девушка с характером», «Трактористы», «Если завтра война…», была верной и хорошей женой, так сказать, боевой подругой.

– Игорек, Светланочка! Ну идемте же, идемте в дом!

– Постой, не гоношись! – внезапно раздался на крыльце такой могучий басище, который, казалось, не мог иметь низкорослый и худой Иван Иванович-старший. – Куды-то вечно бегут, поспешают, а толку – на закурку не хватит. Им бы все говореть, говореть да говореть…

Сердясь и ворча, старик шел к Игорю Саввозичу, загадочно держа руки за спиной. Он был по-охотничьи кривоног, лицо покрыто миллиардом мелких морщин, глаза – щелочки, одет по-остяцки – ичиги, заношенные штаны из чертовой кожи, ситцевая цветастая рубашка, перепоясанная витым шнурком, во рту кривая трубка.

– Тридцать лет тебе, а все – дурак! – гневно сказал старик, обращаясь к Игорю Саввовичу. – Полтора остяка и одна русская баба с ворот глаз не спущают, ждут вас не дождутся, а ты свою родну бабу распустил, уму-разуму не учишь, ровно и не мужик. Почто Светлане самой ворота открывать, когда хозяева есть? Нам самим полагается ворота отворять – понял? Молчишь? Застыдился?

Пренебрежительно фыркая, Иван Иванович-старший вынул из-за спины подсадную утку, то есть муляж, но такой, о каком и мечтать не может современный охотник: подсадные утки остяцкой ручной работы лет тридцать-сорок назад исчезли даже в обских краях. Манок, или подсадная утка, протянутая Игорю Саввовичу, ничем не отличалась от живой. «Бриллиант, лунный камень!»

– Спасибо, Иван Иванович! – покраснев от радости, сказал Игорь Саввович. – Ну, держись, осень! Что будет, что будет! Ну спасибо, ну спасибо!

Сияла ясным солнышком теща, растроганно улыбался Карцев, понимающий, какой бесценный подарок получил завзятый «утятник» Игорь Саввович, а старик остяк, естественно, из последних сил старался казаться сердитым, хмурился, топал якобы гневно ногой в мягком ичиге, но в глазах-щелочках остренько светилась радость за мужа обожаемой Светланы.

Как все это было просто и понятно! Добро настоящее, искреннее, простое, как всякая подлинность, добро жило за высоким забором карцевского особняка. Иван Иванович-старший, потерявший внаводнение тридцать девятого года всю семью, на фронте спасенный от смерти Иваном Ивановичем-младшим, самовольно решивший прожить жизнь рядом со спасителем; теща в одежде учительницы тридцатых годов, по-старинному, по-народнически интеллигентная; Иван Иванович Карцев – человек с лицом европеизированного японца и телом охотника – все эти люди были патриархально добры и деликатны. Не гостил в их доме около года зять – плохо, но ничего не поделаешь, если не хочет; пришел зять в дом – радость, которую выяснением отношений омрачать не стоит… Светит солнце, посвистывают скворцы и дрозды в черемухах и рябинах, поддувает свежий ветерок – живи, человек, в добре и простоте!

– А вот теперя само время говореть: «Чего в дом не валите?» – деловито сказал Иван Иванович-старший.