Губы Катарины дрожали под его губами.

Лэма охватила страсть – жаркая, огромная. Сотрясаемый ею, он обхватил плечи Катарины, думая только о том, чтобы взять ее, завладеть ею, приковать к себе силой и мощью своего тела точно так же, как она приковала его своей красотой, своей гордостью, своим умом и решительностью.

– Катарина, я хочу вас.

Еле держась на ногах, она впилась в его плечи, прижимаясь к нему всем телом, заглядывая в его глаза, шепча его имя и бесконечно повторяя:

– Да, да, да.

Он обхватил ее руками, со стоном прижимаясь лицом к ее шее, наслаждаясь жаром, пульсирующим между их телами. Он мог умереть, несмотря на свою решимость остаться в живых.

– Лэм, я так боюсь. – Покачиваясь, она прижималась к нему, целуя его лоб, зарываясь пальцами в его волосы. – Я хочу вас, милый. Я не могу жить без вас.

Все преграды, которым он окружил свое сердце, рухнули от ее слов. Лэм заглянул в ее зеленые глаза. Это было не притворство, не игра. В ее глазах бурлило желание и еще что то, гораздо более сильное. Нечто вечное, нечто необратимое. То, чему с самого начала суждено было случиться. Нечто, предопределенное судьбой, против которой бессильны два человеческих существа.

У него готовы были вырваться слова: «Я люблю вас. Всегда любил, и всегда буду любить».

Он жадно накрыл ее губы своими, его руки не менее жадно ощупывали ее всю, исследуя каждую линию ее тела, наслаждаясь ею. Его ладонь прижалась к ее животу, и он вдруг замер.

Живот был твердый, круглый и выступающий.

– Да, Лэм, у нас будет ребенок, – то ли засмеялась, то ли зарыдала Катарина.

Он поднял голову, недоуменно глядя ей в глаза, в то время как его ладонь еще несколько раз погладила ее выпуклый живот. Он выглядел ошарашенным.

– Мой ребенок, – хрипло прошептал он. Сквозь завесу шока проникло пронзительное ощущение радости: Катарина носит его ребенка.

Их глаза встретились, и хотя она плакала, на ее лице светилась улыбка.

Его радость угасла. Он уставился на нее, вспоминая свое детство – все, до мельчайших подробностей.

– О Господи, – сказал он, разрываемый ощущениями неизбывного счастья и полной безнадежности.

– Вы не рады. – Ее улыбка пропала.

Он отступил на шаг.

– Вы не понимаете. – Он вдруг снова стал мальчиком, которого переполняла боль, снова слышал жестокие, издевательские поддразнивания: ублюдок Шона О'Нила.

Она дотронулась до него.

– Я понимаю, Лэм, и я защищу этого ребенка. Он не будет страдать, как страдали вы, клянусь вам.

– Вы не можете помешать свету презирать его, и вам ничем не изменить того факта, что он мой сын.

Она ничего не сказала.

– Что вы собираетесь делать? Она побледнела.

Он снова вспомнил ее предательство, вспомнил, до чего она умна, до чего решительна.

– Что вы задумали, Катарина?

– Королева в ярости. Хоук говорит, что вас повесят. Хоук. Джон Хоук, ее другой муж.

– Я еще не умер, Кэти. И не собираюсь умирать в ближайшее время. Или вы меня уже похоронили?

– Я не хочу, чтобы вы умирали!

– И я не умру. Я сбегу из тюрьмы, вернусь на море и завершу начатую мною игру. Слышите, Катарина? – выкрикнул он. – И вы будете со мной. Вы и ребенок.

Она ничего не ответила. Ее молчание сообщило ему все, что ему требовалось знать.

– Вы моя жена, – сказал он, тяжело дыша.