— Некоторые из них скрывались от правосудия. Папа сходился со всеми. Как я говорила, мне это очень нравилось. Но с мамой все было иначе. Ей это не казалось забавным. Она хотела спокойной, устроенной жизни, как у других женщин, в родной стране. Папа все обещал, что однажды, совсем скоро, он выиграет много денег и мы все сможем вернуться в Англию. Но этого так и не случилось, и мама, в конце концов, потеряла надежду. Она изнемогала и чахла, тоскуя по дому и собственной семье. Папа все давал обещания, даже в день, когда она умерла… Думаю, именно тогда я стала взрослой. Внезапно я увидела, что это вовсе невесело. А папа разбрасывался красивыми словами и через пять минут все забывал, потому что был слишком эгоистичным, чтобы придавать значение чему-либо, кроме собственных удовольствий. Из-за него маму похоронили в чужой стране. Но папа все равно не признавал, что в его образе жизни что-то не так. Он считал, что дает мне хорошее образование, потому что я училась разным языкам. У нас были друзья в высшем обществе, потому что папа умел обаять любого, кто встречался на его пути. Он и представить себе не мог, чего еще я могла хотеть. А я не знала, как сказать ему, насколько нуждаюсь просто в доме. Или, скорее, не могла подобрать слова, которые бы он понял. А потом он умер, когда мы были в Берлине, и я осталась совсем одна.

— Совсем одна, — эхом отозвался Чарльз, приходя в ужас.

— Со мной была моя старая нянечка, это она спасла меня. Я впала в отчаяние и все молилась, молилась, просила Бога, чтобы произошло что-то хорошее. Но Тибби, моя няня, сказала мне: «Бесполезно сидеть и ждать, что удача придет к тебе через окно. Ты должна выйти наружу и найти ее сама. Или привлечь ее». Она знала, что брат моей матери был исследователем. Обычно он жил в палатке на другом конце света, но в то время оказался в Париже: приехал читать лекции о своих открытиях. Тибби сказала: «Мы едем в Париж», — и затолкала меня в поезд. Она была умницей! В Париже мы подождали у входа в аудиторию, а когда мой дядя вышел, Тибби просто толкнула меня к нему. К моему счастью, я была очень похожа на маму, и он сразу понял, что я — его племянница. После этого я осталась жить у него, и на какое-то время у меня появился своего рода дом, но в начале этого года дядя тоже скончался.

— Это ужасная история, — признал Чарльз.

— О, нет, не совсем, потому что, когда приходилось слишком тяжело, всегда наступал миг радости, который придавал жизни смысл. Я могла чувствовать себя изнуренной и подавленной, но услышать вдруг пение птицы. Поэтому я верю в чудеса. Даже мелочь может быть чудом, и получается, что как раз мелочи имеют огромное значение.

Чарльз не в силах был говорить. Простая вера Клионы в добро, убежденность, что светлая сила оберегает ее, заставила его почувствовать, что он слишком легко поддался отчаянию.

И вдруг из дома донесся звук. Кто-то играл на скрипке; нежный, щемящий мотив, доносимый ветерком. Он был трогателен и прекрасен, и спутники слушали в тишине, глядя друг на друга при лунном свете.

Клиона улыбнулась графу.

— Видите? — тихонько произнесла она.

Повернувшись, она стала уходить от Чарльза по лужайке, и ему казалось, что она почти летит. А музыка тянется за ней шлейфом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Какое-то время Чарльз стоял неподвижно, будто его пригвоздили к месту. Потом он пошел по лужайке вслед за Клионой, бледное платье которой едва различимо трепетало в полутьме.

Он двигался меж деревьев и цветов, пока не достиг маленького ручейка, у которого остановилась и Клиона. Она стояла, глядя на воду, как в тот первый раз, когда он ее увидел.

В голове мелькнуло, что, быть может, Клиона так любит воду, потому что сама является ее частью.