– Со стороны Радля это большая глупость, честно говоря, – сказал я. – Война не продлится больше месяца, это – крайний срок. Британские войска вот-вот пересекут Эльбу, а русские уже сражаются на подступах к Берлину.

– Знаю, – сказал он. – Я слушаю радио Би-би-си, вероятно, чаще вас, но Радль – человек особенный. В молодости он начинал вместе с Гитлером, еще в двадцатых годах, до прихода НСДПГ к власти. Ему это заменяет религию. И верит он полностью и без остатка. Он бы и своей собственной казни смотрел прямо в лицо, умер бы за свою веру так же спокойно, как древний христианин, преданный мучительной смерти в Риме. Ничто не могло бы убедить его изменить долгу.

– Сколько человек из группы вторжения осталось в живых?

– Не знаю. Несомненно, есть пленные. Двое, по крайней мере. Так мне сказал унтер из саперов, который шел докладывать в комендатуру.

Он покачал головой и спросил:

– Какова была цель рейда?

– Мы шли, чтобы узнать о вас и вашем проекте «Черномазый», – признался я, присаживаясь на край стола. – Руководство полагало, что вы могли бы представлять угрозу, если ваши люди решат сопротивляться до конца на этих островах.

– "Черномазый"? – На его лице выразилось неподдельное удивление, а затем он разразился хохотом. – «Черномазый» – угроза? Это самое смешное из всего, что мне пришлось слышать за несколько лет. Никакого проекта «Черномазый» нет. Уже что-то около двух месяцев. И в помине нет с тех пор, как мы израсходовали последние торпеды! – Он опять засмеялся и покачал головой. – Для нас война окончена – или была окончена до этого небольшого ночного эпизода. Когда закончится война в Германии, здесь она тоже закончится, обещаю вам.

– Но Радль – здесь, эсэсовские парашютисты – здесь, мы тоже здесь, и положение не изменилось, – сказала Симона, стоя в дверях спальни. – Что будет, если Оуэна схватят?

Ответ на этот вопрос был известен.

– Нескладно выходит, что вас некому подобрать, – проговорил Штейнер. – Есть еще какой-нибудь вариант ухода?

– У меня осталась резиновая лодка там, где я высадился. Можно попытаться добраться до Франции.

– Опасная затея.

– Лучше, чем остаться здесь. Могу я рассчитывать, что вы не будете мешать?

– У меня нет выбора, не так ли? – кивнул он в сторону Симоны. – Скажем так: вас здесь не было. Представляете себе, как поступят с ней эсэсовцы, если заподозрят, что у вас была какая-то связь?

– Представляю, – ответил я. – Даже лучше, чем вы, но это – другая история.

Я взглянул на часы. Выходное отверстие у подножия «Чертовой лестницы» пока еще скрыто пятью футами воды, но уровень резко снизится в течение следующего часа. Оставаться было бессмысленно.

Я поднял шапочку, натянул на голову и подошел к мольберту.

– Мне нравится ваша работа. Ничего нет лучше умело выполненного акварельного наброска.

– Кроме акварели, у меня ничего нет.

– Вы бы хорошо поладили с моим отцом. Вам одинаково удается прием смешения цветов на смоченной бумаге – прием сложный. Я никогда и ни у кого не замечал такого умения, только у отца.

– А, так вы говорите о живописце с острова? – сказал он. – О гении! Когда я учился в Слейде, он для нас был легендой. Рыбак-художник, одинокий самоучка. Его мелкие работы переходили из рук в руки по пятьсот гиней за штуку, и это в тридцать пятом году! А то, как он погиб... Незабываемо! Немногие становятся легендой за такой короткий срок.