Наступило неловкое молчание. Так мы и стояли друг против друга: он в военной форме, при всех регалиях, и я, одетый как боцман с финского парусника. Он стал мне симпатичен больше, чем кто-либо, кого я знал за долгие годы после гибели отца. Нравился он мне подсознательно, говорю это искренне.

Симона подалась вперед и сунула мне в руку маузер:

– Давай, Оуэн, исчезай, беги! Ищи смерти, если хочешь. Стоите тут и смотрите друг на друга – сказать-то нечего. Слов нет, до чего глупо, просто не верится!

Она разрыдалась и упала на кушетку. Штейнер поднял руку:

– Прощайте, Оуэн Морган. Хотелось бы узнать вас получше, но война имеет привычку во все вмешиваться.

Я слегка кивнул и на прощанье сказал:

– Присматривайте за ней, ладно?

Он кивнул; я повернулся и вышел.

Вокруг бункера суетились люди; через некоторое время прибыла еще одна машина, и я услышал злобное фырканье собак. Это было последней каплей. Я бегом рванул через поля, держа направление на Гранвиль. Двигался я медленно, поскольку временами натыкался на колючую проволоку оборонительных сооружений, а возможность нарваться на мину бросала меня в дрожь.

Во всем этом была некая неизбежность. Не то чтобы я попал в беду, нет – дело было серьезнее. Я попал в клубок событий, в котором мне еще предстояло сыграть свою роль. Я хорошо понял это.

Я не мог достичь Гранвиля до рассвета; даже если бы это удалось, куда бы я пошел? Нет, нужно такое место, которое ни у кого не вызовет подозрений, и я вспомнил об утесах над заливом, где мы с Симоной в детстве играли, – укромное местечко на полпути к вершинам скал, кажущихся снизу неприступными.

В темноте я еле нашел его и наконец расположился, сидя на корточках, весь исцарапанный и в ушибах, под выступом скалы, на небольшом пятачке, окруженном кустами можжевельника. Если бы мне удалось спрятаться на все светлое время дня, это был бы хоть какой-то шанс – маленький-маленький; немцы могли прекратить поиски, посчитав, что нашли всех.

Так и сидел я там, согнувшись, и ждал, а тем временем на горизонте свет начал постепенно пробиваться сквозь темноту. А там, внизу, прилив начал выбрасывать трупы на берег сразу после того, как рассвело. Футах в ста ниже моего укрытия в полосе прибоя громоздились сплетенные человеческие тела.

Народу там было много. Тридцать – сорок немцев-военных, все саперы, и примерно такое же количество рабочих «Тодта», которые дрогли в своих заношенных робах и жались к стенам в надежде укрыться от промозглого дождя.

Сама бухта осталась такой же, какой мне запомнилась, кроме бросающихся в глаза следов недавних бомбежек и прошлогоднего обстрела с моря. С подветренной стороны волнолома и в центре Новой бухты стояли на якоре около двадцати рыбацких судов разных типов; чуть-чуть выступала над водой дымовая труба немецкого тральщика. Он был потоплен попаданием бомбы на стоянке в бухте полтора года назад. Было и еще кое-что, чего Джо Сент-Мартин в своих сообщениях не упоминал.

Выходя из транспорта, я увидел Штейнера на нижней пристани. На нем был черный резиновый костюм подводного диверсанта; рядом с ним стояли еще четверо, так же как и он, в водолазных костюмах. Все они были из дивизии «Бранденбург» – те, кто уцелел из первоначального состава группы, обеспечивавшей проект «Черномазый».

У пристани болтались две лодки типа «Роб Рой», очевидно выловленные из бухты; надо думать, Фитцджеральд и его люди следовали обычному порядку и утопили их вместе со снаряжением, когда поняли, что плен неизбежен.

Шесть мин-присосок были выложены аккуратно в ряд; бранденбуржцы, очевидно, собирались их обезвредить. Вели себя они так же, как и всякие другие элитные служаки в любой армии: немного надменно и самоуверенно, а точнее, независимо, так как привыкли к опасности и умели полагаться только на себя.