Песцов присмотрелся к памятнику и понял, что давнее телевизионное впечатление не обмануло. Трёхметровый Пётр стоял как аршин проглотив, держал левую руку в кармане, а правую – сжатой в кулак, пустые глаза смотрели в сторону невидимой отсюда Большой Невки. Бутылок из-под шампанского у постамента не было видно, зато в наспех выкопанном пруду за зиму прижилась кабельная катушка. И надо всем этим плыло северное апрельское небо, такое же равнодушное, холодное и непогожее, как вчера…

    Крайняя скамейка по правую руку оказалась украшена мемориальной табличкой, гласившей: «Это дар от депутата Миловидова своему постоянному электорату». Рядом было вырезано крупными буквами: «Зенит – чемпион» и помельче: «Шерстобитова сука», «Антон + Денисик = любовь». Ну и, естественно, в разных сочетаниях всё богатство русского языка.

    Песцов глянул на часы, сел, время свидания приближалось. Шум уличного движения приглушённо доносился сюда, зато громко орала хозяйка овчарки, опрометчиво спущенной с поводка:

    – Рекс, стоять! Стоять, кому я сказала! Ко мне! Ко мне, говорю! На! На!.. Ну что за собака…

    Но вот сзади послышались шаги, старческое кряхтение, стук палки… и из-за чугунного Петра появилась ухмыляющаяся старуха. Не трогательный божий одуванчик и не та крепкая русская бабка, что со своим дедкой тянула из земли упрямую репку. Именно старуха, карга, старая перечница, ведьма, омерзительная во всех аспектах и планах. Лицом и манерами она напоминала Шапокляк, а одета была в жуткое пальто, бесформенную шляпку и боты «привет с кладбища». В правой руке старуха держала саквояж, в левой – суковатую палку, а синюшные, тронутые герпесом губы слюнявили погасшую «беломорину». И всё это – не считая тошнотворного (Песцов оказался как раз с подветренной стороны), едва ли не трупного запаха, ею распространяемого.

    – Ну здравствуй, что ли, касатик, – прошамкала ведьма, уселась с ним рядом, со стуком положила на лавочку свою палку. – А я тебя сразу признала. Эх, скинуть бы мне годков эдак тридцать… а лучше сорок… Уж я бы тебя, голубь, захороводила, ох и захороводила бы я тебя, сизокрылый. С мозгов бы свела. Ты, голубь, не сомневайся, так, голубь, и знай: исправнее меня в энтом деле никого нет. Деле молодом, нехитром…

    – Утро доброе, уважаемая, – угрюмо, борясь с чисто физиологическим позывом удрать, отозвался Песцов. – А нельзя ли перейти сразу к делу? Только не к молодому и нехитрому. Я весь внимание…

    Соврал: не внимание, а непонимание. В голове пока что не выстраивались зубры из ГРУ, дело на миллион и старая стерва. Ей-то здесь, спрашивается, каким таким боком?.. Шла бы лучше в баню, отмылась от запаха могилы, а ещё лучше – закопалась сразу обратно…

    – Экий ты, касатик, прыткий, ну прям егоза, – огорчилась фурия и выплюнула «беломорину». – Нет бы посидеть рядком, поговорить ладком. А то сразу быка за рога, тёлку за вымя. Ладно, внимательный ты наш, вот бери, здесь положено, как обещано. Пока несла, чуть пупочек не развязался. – И она придвинула к ногам Песцова свой саквояж, оказавшийся неподъёмным. – А тару взад попрошу. И без проволочек.

    – Значит, наложено, как обещано? – Песцов сдвинул древнюю застёжку, глянул и внутренне обомлел.

    Вот тебе и старая кикимора в погребальных ботах «столько не живут».