|
Ну чем не дешевый романчик в цветной обложке. – Не уходи, – шептала Мага, сжимая его ноги. – Прогуляюсь поблизости и вернусь. – Не надо, не уходи. – Пусти меня. Ты прекрасно знаешь, что я вернусь, во всяком случае сегодня. – Давай пойдем вместе, – сказала Мага. – Видишь, Рокамадур спит и будет спать спокойно до кормления. У нас два часа, пойдем в кафе в арабский квартал, помнишь, маленькое грустное кафе, там так хорошо. Но Оливейре хотелось пойти одному. Он начал потихоньку высвобождать ноги из объятий Маги. Погладил ее по голове, подцепил пальцем ожерелье, поцеловал ее в затылок, за ухом и слышал, как она плачет вся – даже упавшие на лицо волосы. «Не надо шантажировать, – подумал он. – Давай-ка поплачем, глядя друг другу в глаза, а не этим дешевым хлюпаньем, которому обучаются в кино». Он поднял ей лицо и заставил посмотреть на него. – Я негодяй, – сказал Оливейра. – И дай мне за это расплатиться. Лучше поплачь о своем сыне, который, возможно, умирает, только не трать слез на меня. Боже мой, со времени Эмиля Золя не было подобных сцен. Пусти меня, пожалуйста. – За что? – сказала Мага, не поднимаясь с полу и глядя на него, как пес. – Что – за что? – За что? – Ах, спрашиваешь, за что все это. Поди знай, я думаю, что ни ты, ни я в этом особенно не виноваты. Просто мы все еще не стали взрослыми, Лусиа. Это – добродетель, но за нее надо платить. Как дети: играют, играют, а потом вцепятся друг другу в волосы. Наверное, и у нас что-то в этом роде. Надо поразмыслить над этим. (—126) 21 Со всеми происходит одно и то же, статуя Януса – ненужная роскошь, в действительности после сорока лет настоящее лицо у нас – на затылке и взгляд в отчаянии устремлен назад. Это, как говорится, самое что ни на есть общее место. Ничего не поделаешь, просто надо называть вещи своими именами, хотя от этого скукой сводит рот у нынешней одноликой молодежи. Среди молодых ребят в трикотажных рубашках и юных девиц, от которых сладко попахивает немытым телом, в пар?х caf? cr?me [ [73 - Кофе со сливками (фр.).]] в Сен-Жермен-де-Пре, среди этого юного поколения, которое читает Даррела, Бовуар, Дюра, Дуассо, Кено, Саррот, среди них и я, офранцузившийся аргентинец (кошмар, кошмар), не поспевающий за их модой, за их cool [ [74 - «Холодным» джазом (англ.).]], и в руках у меня – давно устаревший «Etes-vous fous?» [ [75 - «Вы в своем уме?» (фp.)]] Рене Кре-веля, в памяти – все еще сюрреализм, во лбу – знак Антонена Арто, в ушах – не смолкли еще «Ionisations» [ [76 - «Ионизации» (фр.).]] Эдгара Вареза, а в глазах – Пикассо (но сам я, кажется, Мондриан, как мне сказали). «Tu s?mes des syllabes pour r?colter les ?toiles» [ [77 - Ты сеешь слова, чтобы собирать звезды (фр.).]], – поддерживает меня Кревель. «Каждый делает что может», – отвечаю я. «А эта фемина, n’arr?tera-t-elle done pas de secouer l’arbre ? sanglots?» [ [78 - Когда она перестанет сотрясать дерево своими рыданиями? (фр.)]] «Вы несправедливы, – говорю ему я. – Она почти не плачет, почти не жалуется». Грустно дожить до такого состояния, когда, опившись До одури кофе и наскучавшись так, что впору удавиться, не остается ничего больше, кроме как открыть книгу на Девяносто шестой странице и завести разговор с автором, в то время как рядом со столиками толкуют об Алжире, Аденауэре, о Мижану Бардо, Ги Требере, Сидни Беше, Мишеле Бюторе, Набокове, Цзао Вуки, Луисоне Бобе, а У меня на родине молодые ребята говорят о… о чем же говорят молодые ребята у меня на родине? А вот и не знаю, так далеко меня занесло, но, конечно, не говорят Уже о Спилимберго, не говорят уже о Хусто Суаресе, не говорят о Тибуроне де Килья, не говорят о Бонини, не говорят о Легисамо. |
