нотками драматизма.

Пенелопа садится на краешек дивана, а я впериваю в нее взгляд.

— Итак, Пейдж, ты что-то хочешь мне рассказать?

Пенелопа встревает, прежде чем Пейдж может ответить.

— Ей нечего говорить, — помахав рукой перед своим лицом, продолжает. — Черт, Пейдж, это от тебя? Думаю, тебе нужно в душ. Ты воняешь.

Отойдя немного в сторону, Пейдж нюхает себя под мышкой.

— Я ничего не чувствую.

—  Трудно  почувствовать  на  себя  запах  сучки-предателя,  —  фыркает  Пенелопа.  —

Лучше иди и помойся.

Оскорбленная, Пейдж поднимается на ноги с маффином и кофе в руках.

— Ты очень грубая, — она уходит к себе в спальню, крикнув через плечо: — Гевин, с

тобой у нее был лучший секс в жизни. Она сказала, что ты почти сломал ее клитор.

—  Пейдж!  —  кричит  Пенелопа  возмущенно.  —  Черт!  Я  больше  ничего  тебе  не

расскажу!

Пейдж хлопает дверью, как только Пенелопа произносит последние слова.

— Черт, — бормочет она себе под нос, играя с рукавом моей рубашки.

Сажусь на диван рядом с ней, как можно ближе, чтобы она не могла убежать на это

раз.

— Самый лучший в твоей жизни? — поигрываю я бровями.

—  Она  забыла  часть  про  «для  мужчины  с  таким  маленьким  членом»,  —  спорит

Пенелопа.

Наклонившись  вперед,  касаюсь  большим  пальцем  ее  нижней  губы  и  говорю

вкрадчиво.

— Глупышка, ты чертовски хорошо понимаешь, что это не правда, и знаешь, как я это

понял? По тому, как широко был открыт твой ротик, когда ты в первый раз увидела мой

член, как в твоих глазах заплясали бесята, и как ты закричала, когда я вошел в тебя. Не

говоря  о  том,  как  мой  длинный  мощный  член  входил  в  тебя  толчками  и  достиг  того

местечка, чего я верен, не сделал ни один другой мужчина.

Ее дыхание тяжелое, взгляд стеклянный, пока мои пальцы гладят ее шею.

—  Ты  помнишь  это?  —  спрашиваю.  —  Вспоминаешь,  как  хорошо  было,  когда  я

наполнял тебя, задевал твои чувствительные окончания? Сначала медленно, затем быстро, пока ты не переставала пульсировать? Ты помнишь это?

— Нет, — отвечает, едва шепча.

— Лгунья, — я наклоняюсь к ней еще немного, моя рука на ее ноге, поднимается выше

по обнаженному бедру. — Ты думаешь о том, как мой язык ласкал твой сосок, как мое тело

возвышалось над твоим, как мое имя соскальзывало с кончиками твоего языка, когда ты

кончала. Ты не можешь перестать думать об этом, вот почему ты покраснела и возбудилась

сейчас.

— Я не возбуждена, — лжет Пенелопа. Это очевидно. Ложь написана у нее на лице.

— Докажи.

— В этом нет надобности, — она скрещивает руки на груди в защитном жесте.

Я  всегда  прав,  и  ни  за  что  она  не  обыграет  меня  на  моем  же  поле.  Время  поднять

ставки.

Опускаясь на колени, располагаюсь между ее бедер, раздвигая ноги, и с губ Пенелопы

слетает «ах». Я приподнимаю ее ноги, чтобы они оказались по обе стороны моей груди. Она

без трусиков, и я могу видеть ее нежную плоть, и по тому, как она блестит от возбуждения, я понимаю, что прав.