|
Ноздри, в которые еще недавно тек густой, как вода, запах леса, вдыхали теперь запах листьев железного дерева, плесени и моего разгоряченного жаром тела. Обратившись к теперь уже черной капсуле, напоминавшей стеклянный шар, среди тонувших во тьме огромных деревьев, я, паясничая, как в тот день, когда рассказывал об экскрементах Разрушителя, завел разговор со специалистами по небесной механике. Наша беседа развеселила меня, и я захлебывался от смеха, сотрясая кучу укрывавшей меня сухой листвы. Потом, должно быть из-за жара, я, лежа в кромешной тьме, вдруг ощутил себя могучим великаном: мне казалось, что мой смех вызывает как бы цепную реакцию, раскатываясь гулом по всему бескрайнему лесу.
8
Так, сестренка, я провел в лесу шесть дней. В первый раз я проснулся, когда солнце стояло уже высоко, но зато потом с каждым днем поднимался все раньше и, сразу же вскочив на ноги, еще в темноте отправлялся в путь. Светлые капсулы, напоминавшие стеклянные шары, к которым я шел, излучали сияние во мраке, и двигаться по этой цепочке в правильном направлении не составляло особого труда – я носился челноком между ними, безошибочно зная, куда идти. Я не имел права пропустить даже самый маленький кусочек мяса или кости расчлененного тела Разрушителя. Когда меня отыскали и я вернулся в долину, все без конца расспрашивали, чем я питался в лесу – ведь нужно было не просто поддерживать свое существование, но и восполнять энергию, которой требовала столь бурная активность. Я упорно молчал, пропуская мимо ушей эти вопросы – вот тогда-то и поползли слухи, что в меня вселился длинноносый леший. Но к чему расспрашивать? Я в самом начале, сестренка, честно рассказал тебе все, что помнил. Как жевал листья, срывая их со свисавших ветвей, как выдавливал ладонями влагу из покрывавшего камни мха, а потом облизывал их. Больше я ничего не ел и не пил, да мне и не нужно было. Я совсем не испытывал голода. – Любой человек, оказавшись в лесу, способен выжить таким же образом! Сто лет пройдет, двести – дети останутся детьми, старики – стариками! Пожарные дружинники, из которых составили спасательный отряд, посмеивались: – Да неужто? А ведь это только детеныши обезьян крабов в болоте ловят и едят живьем. Я был убежден, что насмешки взрослых абсолютно необоснованны. Но в то же время знал, что слишком мал и не найду слов, которые могли бы их убедить. С тех пор как я вернулся из леса, мне так и не удалось найти слова, чтобы верно передать все, что пришлось пережить, что выпало на мою долю, – я точно заболел афазией, утратил способность говорить. Людям со стороны я представлялся уже не Пересмешником, как прежде, а одержимым нечистой силой – вот ко мне и пристало прозвище Одержимый длинноносым лешим. Пожарные дружинники сравнили меня с детенышами обезьяны – они тоже живьем едят крабов, но я делал это только после пятой ночи, когда обложной дождь поглотил весь девственный лес, причем не от голода, не от жажды, а как некое ритуальное действо, которое обязан совершить человек, навсегда ушедший в лес. Я ел тех самых пресноводных крабов, что во множестве появились после ливня, хлынувшего, когда Разрушитель взорвал огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли. Чтобы воскресить праздничный ритуал Разрушителя и созидателей, я на следующее утро, как только кончился дождь, вернулся к болоту. Заночевав здесь в первый раз, я заметил ручеек, струившийся по дну заболоченной низинки; теперь там клокотал бурный поток, по обоим берегам которого копошились несметные полчища крабов. Я стал с жадностью поедать их. Именно так, мне представлялось, пожирали крабов, красными волнами катившихся по берегам реки, Разрушитель и его созидатели. На следующее утро после обложного дождя я вместе с молодыми созидателями вернулся к болоту за крабами. Стараясь высмотреть среди тех, кто разделял со мной трапезу, Разрушителя, я без конца вертел головой, но отличить Разрушителя, еще не превратившегося в великана, от остальных созидателей так и не смог. |
