|
– И если я могу хоть как‑то смириться с этой потерей, – сказал Натансон, – то лишь потому, что знаю: он умер, сражаясь против истинного зла. – Сол замолчал, подыскивая слова. – Я достаточно стар, чтобы поверить в концепцию зла. И в то, что зло иногда может воплощаться в человеке. Я не участвовал во второй мировой войне. Мне было восемь, когда она закончилась. Мне известно, что некоторые из присутствующих здесь были на той войне. Но конечно, позднее я много узнал о ней. Я уверен, что Адольф Гитлер – это зло, и то, что он делал, – тоже зло. – Стояла полная тишина. Государственные деятели, политики, промышленники, банкиры, финансисты, дипломаты, администраторы, привыкшие иметь дело с практической стороной жизни, понимали, что слушают глубоко личное признание. Сол Натансон, наклонившись, постучал пальцем по «Чёрному манифесту». – Этот документ – тоже зло. Человек, написавший его, – зло. Неужели мы позволим этому случиться снова?
Ничто не нарушало тишину, царящую в комнате. Все понимали, что под «этим» он подразумевал второй Холокост, и не только против евреев в России, но и против многих других этнических меньшинств. Молчание нарушила бывший премьер Великобритании. – Я согласна. Не время колебаться. Ральф Брук, глава гигантской межконтинентальной телекоммуникационной корпорации, известной на каждой фондовой бирже мира как «Интелкор», выступил вперёд. – О'кей, так что мы могли бы сделать? – спросил он. – Дипломатическим путём… уведомить каждое правительство в НАТО и заставить их заявить протест, – предложил бывший дипломат. – Тогда Комаров объявит манифест грубой подделкой, и большинство в России поверят ему. Ксенофобия русских не новость, – сказал другой. Джеймс Бейкер повернулся в сторону Найджела Ирвина. – Вы привезли этот ужасный документ, – сказал он. – Что вы посоветуете? – Я ничего не предлагаю, – сказал Ирвин. – Но я хочу сделать предупреждение. Если совет решит санкционировать – не предпринять, а только санкционировать – какую‑либо инициативу, она должна быть предельно засекреченной, чтобы не повредить репутации любого в этой комнате. Тридцать девять членов совета прекрасно понимали, о чём он говорит. Каждый из них принимал участие или являлся свидетелем провала правительственной операции, как предполагалось, хранившейся в секрете и полностью разоблачённой сверху донизу. Суровый, с немецким акцентом голос раздался за столом, где сидел бывший госсекретарь США: – Может Найджел провести операцию такой секретности? Два голоса прозвучали в унисон: «Да». Когда Ирвин был шефом британской разведки, он служил и Маргарет Тэтчер, и её министру иностранных дел лорду Каррингтону. Совет Линкольна никогда не принимал формальных резолюций в письменной форме. Он приходил к соглашению, и на его основе каждый член использовал своё влияние для достижения целей этого соглашения в коридорах власти в своих странах. В деле с «Черным манифестом» соглашение состояло только в передаче членам небольшого рабочего комитета пожелания совета, чтобы комитет выбрал наилучшее решение. Весь же совет пришёл к согласию ничего не санкционировать, не запрещать и даже не интересоваться возможными последствиями.
Москва, сентябрь 1990 годаПолковник Анатолий Гришин сидел за столом в своём кабинете в Лефортовской тюрьме, просматривая три только что доставленных ему документа. Его охватывал целый вихрь эмоций. Самым сильным чувством было торжество. В течение лета контрразведка как Первого, так и Второго главных управлений доставила ему одного за другим троих предателей. |
