— Но это же победа! — Ерошка остановился, притопнул ногой.

— В чём же, будем говорить, твоя победа? Га? — спросил Поросюк, с опаской следя за Бубенцовым.

— Слово! Говорю: «принеси». Идут и приносят! — Бубенцов размахивал руками. — Говорю: «унеси», — уносят. Такое ощущение, что скоро скажу: «Убей!» — и убьют. Но самое удивительное заключается в том, что человек может приказать и самому себе! Сам себе, Тарас! И ведь подчиняется. Беспрекословно! Я испытал. Человек может собою управлять!.. Одним только словом. Вот гляди. Говорю себе: «Тело, подпрыгни!»

С этими словами Бубенцов остановился напротив Поросюка и подпрыгнул.

— Сила слова велика и необорима! — заявил он.

Бермудес и Поросюк беспокойно переглянулись.

— Тело, — приказал Бубенцов, — отними бутылку у Поросюка.

Шагнул к столу...

— Тело, — приказал Тарас, отодвигаясь, пряча руку за спину, — воспрепятствуй!

— Вот видишь, — сказал Бубенцов. — Человек всего лишь механизм. Человеческое тело — это животное. Важно научиться им управлять. Прикажи что-нибудь своему телу.

— Тело... — Поросюк задумался, оглядел стол. — Выпей воды.

Протянул руку, налил из пластиковой бутылки полстакана воды, выпил.

— Тело, иди к дверям, пошатай пальму. — Бубенцов пошёл к двери, но, пройдя несколько шагов, вернулся. — Ясно и так. Идёт и делает. Подчиняется.

— Тело... — Поросюк оглядывал зал, не зная, что бы приказать. — Нарежь лимон.

— Тело... — Бубенцов помедлил.

— Пни Поросюка, — подсказал Бермудес. Он наблюдал со своего места, покойно развалясь, не принимал участия в эксперименте.

— Это не шутки, Игорь! Нужно понять и поверить, что ты хозяин самому себе! — продолжал Ерошка. — Погоди, не мешай...

Он остановил ладонью Бермудеса. Видно было, что Ерошка давно и долго думал об этих предметах и теперь спешил высказаться. Не слушая собеседника, потому что давно уже перебрал в уме все возможные возражения.

— Ты скажешь, характер. Но уверяю тебя, даже характер можно подчинить, переделать. Правда, есть в человеке и что-то вечное, неизменное. Что-то выше его. Выше его собственного ума. Я называю это «самость».

Тарас резал лимон, глядел со скептической улыбкой. Глаза его посверкивали иронично.

— Стоит только приказать себе: «Делай то и не делай этого!» — продолжал Ерошка по-прежнему вдохновенно. — Только и всего. И постепенно тело привыкнет.

Тарас между тем уже разлил коньяк в рюмки.

— Тело, не пей! — сказал Бермудес.

Немного помешкал, как будто прислушиваясь к себе, затем усмехнулся и выпил.

— Скот он и есть скот, — вытирая губы, сказал Бермудес.

— Человек хотя и скот, но скот переменчивый! — возразил Бубенцов. — Человек может управлять собой! Я вот даже нарочно культивирую перемены, взращиваю, подыгрываю. Я и коньяк-то рад что проспорил.

— Врёшь, мамочка! — возразил Бермудес. — Чарыков не меняется. Уж, казалось бы, гроб себе изготовил. По твоему совету. В столярке сколотили из старого шкафа. От Каина надумал прятаться. Каин придёт, а он как бы мёртвый. Лежит, руки по швам...

— Помогло?

— Разве спрячешься, милочка? Тело, допустим, упрячешь. А мысль рвётся из-под спуда. Выпить жаждет! Мысли не прикажешь, Ерошка! Мысль свободна! Она не подчиняется твоему слову.