— Он такой грязный, что на вид не скажешь, но это сынок императора, — пояснил Сиагрий. — И о нем нужно заботиться чуть побольше, чем об обычном солдате.

— Почему? — Подобно любому видессианину, фанасиот был готов из-за любого повода пуститься в теологический спор. — Мы все равны на светлом пути.

— Верно, да только у Фостия есть особая стоимость. И если мы правильно его используем, то он поможет очень многим людям встать на светлый путь.

Солдат принялся разжевывать сказанное, причем буквально — размышляя, он жевал нижнюю губу. Наконец он неохотно кивнул:

— Тут ты, пожалуй, прав.

Сиагрий повернул голову и прошептал Фостию в ухо:

— Знаешь, что самое забавное: я изрубил бы его в вороний корм, коли он сказал бы мне «нет». — Он вновь повернулся к солдату:

— На кухне остался кто живой? А то мы давно голодаем, да только не специально.

— Кто-то должен быть, — ответил солдат, хотя и нахмурился — ему не понравилась дерзость Сиагрия.

С тех пор как Фостия ранило, есть ему почти не хотелось. Зато теперь при мысли о еде желудок громко заурчал. Быть может, это означало, что ему стало лучше?

Доносящиеся с кухни запахи гороховой каши с луком и хлеба еще раз напомнили юноше, насколько он голоден. В столовой высокими стопками стояли миски — напоминание о едоках, которых здесь сейчас не было. За длинными столами сидела лишь горстка людей. Сердце Фостия встрепенулось — среди них он увидел Оливрию.

Она обернулась посмотреть на вошедших. Фостий, должно быть, действительно оказался настолько грязен, как и говорил Сиагрий, потому что бандита она узнала первым. Затем ее взгляд переместился с лица Фостия на окровавленную повязку на плече и обратно. Фостий увидел, как глаза ее расширились.

— Что случилось? — тревожно воскликнула она, торопливо подходя к вошедшим.

— Меня ранили стрелой, — ответил Фостий. Стараясь говорить как можно более небрежно, он добавил:

— Наверное, жить буду.

Он не мог сказать больше ни слова, но мимикой постарался дать ей понять, чтобы она не выдала их. Если Сиагрий обнаружит — или хотя бы заподозрит, — что они любовники, то последствия окажутся гораздо фатальнее, чем пущенная в него стрела кавалериста.

Им повезло. Сиагрий, очевидно, ничего не подозревал и поэтому не насторожился, хотя Фостий и Оливрия наверняка хоть в мелочах, да выдали себя.

— Да, он сражался хорошо — даже лучше, чем я мог от него ожидать, госпожа, — пробасил он. — Он скакал навстречу имперцам, и один из них всадил в него стрелу. Я сам ее извлек и промыл рану. Заживает она, кажется, нормально.

Теперь уже Оливрия смотрела на Фостия с таким выражением, словно не знала, что с ним делать. Так оно, скорее всего, и было: ведь, уезжая, он не мечтал сражаться и уж тем более заработать похвалу Сиагрия. Но инстинкт самосохранения вынудил его поднять саблю против монаха с дубиной, а потом Сиагрий решил, что он помчался атаковать имперцев, а не сдаваться им. Мир иногда бывает весьма странным.

— Можно мне немного поесть, пока я не упал от слабости? — жалобно попросил он.

Сиагрий и Оливрия подхватили его под руки и едва не принесли к столу, усадили и поставили перед ним черный хлеб, твердый крошащийся сыр и вино, которое Фостий оценил как достойное лишь промывать солдатские раны. Тем не менее он сразу влил в себя солидную кружку и почувствовал, как оно бросилось ему в голову. Впиваясь зубами попеременно в хлеб и сыр, он рассказал Оливрии тщательно отредактированную версию того, как оказался на кончике стрелы.

— Понятно, — отозвалась девушка, когда он закончил.