— Как можем мы надеяться вознестись на небеса, отягощенные золотом в наших кошельках? Я не утверждаю, что подобное невозможно, друзья, но лишь очень немногие из богачей прожили жизнь достаточно святую, чтобы вознестись над богатством, которое они ценят выше своей души.

— Правильно, святой отец! — воскликнула женщина.

Какой-то мужчина добавил:

— Скажите правду!

Священник услышал его слова и вставил их в проповедь с ловкостью каменщика, берущего очередной кирпич из штабеля:

— Я скажу вам правду, друзья. Правда в том, что все, к чему стремятся глупые богачи, есть лишь ловушка Скотоса, приманка, которой он завлекает их в вечный лед. Если Фос есть хозяин наших душ — а мы знаем, что это так, — то как могут его заботить материальные вещи? Ответ прост, друзья: не могут.

Материальный мир есть порождение Скотоса. Возрадуйтесь, если вам принадлежит лишь малая его толика — как это справедливо для всех нас. И величайшая услуга, которую мы можем оказать человеку, не знающему этой правды, состоит в том, чтобы избавить его от всего, что связывает его со Скотосом, и тем самым освободить его душу для общения с высшим благом.

— Да, — воскликнула женщина; ее голос был высок, а дыхание прерывисто, словно они испытывала экстаз. — О да!

Мясник, говоривший на улице с Фостием, спокойно и рассудительно сказал священнику:

— Я молю, чтобы вы наставили нас на путь отречения от материального, святой отец.

— Пусть твое собственное знание о том, как приближаться к святому свету Фоса, станет твоим поводырем, друг, — ответил священник. — То, что ты объявляешь своим, принадлежит тебе в лучшем случае лишь в этом мире. Неужели ты рискнешь ради него навечно оказаться во льду Скотоса? На это способен лишь дурак.

— Мы не дураки, — возразил мясник. — Мы знаем… — Он смолк и вновь оценивающе посмотрел на Фостия, которому подобные взгляды к этому моменту уже осточертели. Передумав, он не стал произносить того, что хотел, и после едва заметной паузы сказал:

— Мы знаем то, что мы знаем, клянусь благим богом.

Собравшиеся в этом жалком храме прихожане поняли, что имел в виду мясник.

Послышались возгласы согласия — громкие или тихие, но во всех голосах ощущалась такая вера и набожность, какую Фостий никогда не замечал в богатых горожанах, приходивших молиться в Собор. Вспыхнувший было гнев на то, что его исключили из круга посвященных, вскоре угас, сменившись желанием обрести нечто, во что можно верить столь же страстно и сильно, как верили окружающие его люди.

Священник воздел руки к небесам и сплюнул под ноги, ритуально отвергая Скотоса. Когда прихожане в последний раз вознесли хвалу Фосу, он объявил литургию законченной. Фостий вышел из храма, вновь охраняемый спереди и сзади халогаями, и ощутил чувство потери и сожаления от возвращения в мирскую суету, какого никогда не испытывал, выходя из несравнимо более пышного Собора. Ему даже пришло на ум кощунственное сравнение: словно он приходит в себя после пронзительного удовольствия любовных утех.

Он покачал головой. Как сказал священник, к чему эти объятия и стоны, к чему все земные наслаждения, если они подвергают опасности его душу?

— Извините, — произнес кто-то сзади. Мясник. Фостий обернулся, то же сделали и халогаи. Их топоры шевельнулись, словно желая напиться крови. Мясник не обратил на них внимания и обратился к Фостию, словно телохранителей у него и вовсе не было:

— Друг, мне показалось, что тебе пришлось по душе услышанное в храме.