Приближался Зимний солнцеворот, день зимнего равноденствия.

Крисп вычеркивал на календаре проходящие дни, и ему казалось, что время бежит слишком уж быстро. Надвигающийся праздник он ждал скорее с покорностью, чем с радостью. Зимний солнцеворот был величайшим праздником религиозного календаря, но у Криспа не было настроения его отмечать.

Даже предварительный просмотр групп мимов-лицедеев, которым предстояло выступать в Амфитеатре, не восстановил его чувство юмора. Кроме многого прочего, Зимний солнцеворот наделял людей большей свободой выражать свои чувства, чем на прочих праздниках, и очень многие лицедеи потешались над Автократором, высмеивая его неудачу в усмирении фанасиотов. Немало оказалось и тех, кто дразнил его за потерю Фостия.

Криспу предстояло не только наблюдать за всеми этими глупостями из императорской ложи в Амфитеатре, но еще и смеяться. Автократор, не умеющий весело проглатывать состряпанное мимами блюдо, быстро лишался переменчивой благосклонности толпы.

Воспользовавшись своей императорской привилегией, он начал громко и часто жаловаться, но вскоре Мистакон, евнух-постельничий, чаще других прислуживавший Фостию, сказал:

— Да возрадуется ваше величество, но мне кажется, что его младшее величество, окажись у него такая возможность, с радостью возложил бы на себя обязанность, которую вы находите столь утомительной.

Щеки Криспа вспыхнули.

— Ты, несомненно, прав, — пробормотал он, и с этого момента держал эмоции при себе.

Вероятно, Барсим попытался развеселить его после столь особенно утомительного дня, потому что вечером Крисп вновь обнаружил в своей постели служанку Дрину. На сей раз он сразу и активно возжелал ее, по крайней мере, мысленно. Однако его тело не пожелало последовать за мыслями, несмотря на их искренность.

Когда им стало окончательно ясно, что ничего не получится, Дрина сказала:

— Не терзайтесь, ваше величество. Такое со всяким иногда случается. — Она произнесла это столь обыденно, что у Криспа возникло впечатление, что она знает об этом не понаслышке. — Я вам еще вот что скажу, — добавила она, — глупые мужчины терзаются из-за этого куда сильнее женщин, а зря. Дело-то житейское.

— Дело житейское, — повторил Крисп сквозь стиснутые зубы.

Дрина накинула халатик и выскользнула из императорской спальни, оставив его одного в темноте.

— Дело житейское, — повторил Крисп, пялясь в потолок. Просто еще одно дело, которое не получилось.

Наверное, у Дрины хватило ума не проболтаться, или, что скорее всего, если учесть способ, при помощи которого любые новости разносятся по дворцам, у слуг хватило ума не показывать Автократору, что им известно о его неудаче. В молодости, будучи вестиарием, Крисп и сам перемывал косточки Анфиму, но всегда в таких местах, где тот не смог бы его услышать. Во всяком случае, хихиканья за спиной он не услышал, и это доставило ему облегчение совершенно иным способом, чем тот, который он искал с Дриной.

По сравнению с неудачей в постели, предстоящее публичное осмеяние в день Зимнего солнцеворота внезапно показалось ему не столь уж и страшным. И когда этот день наконец настал, он позволил Барсиму облачить его в лучшее церемониальное одеяние, приняв такой вид, словно это кольчуга, которая защитит его от ожидаемых насмешек.

Процессия направилась из дворца в Амфитеатр через площадь Паламы, где весело полыхали костры. Горожане в лучших праздничных нарядах — женщины с ожерельями на шее и на лодыжках, с парой лишних расстегнутых на груди пуговиц или разрезом на юбке, в котором мелькало соблазнительное бедро; мужчины в одеждах с меховой опушкой на шее и запястьях — прыгали через костры, выкрикивая:

— Сгори, горе-неудача!

— Прыгните и вы, ваше величество, если желаете, — подбодрил его Барсим.