Когда они пришли, оказалось, что Ливаний все еще во внутреннем дворике, где разглагольствует перед своими войсками. Фостию пришлось ждать, и он, не привыкший подчиняться чьей-то прихоти, кроме собственной — и еще Криспа, медленно, но верно стал закипать.

Тут из одного из боковых коридорчиков, чьи запутанные повороты Фостий все еще осваивал, вышла Оливрия. Улыбнувшись, она сказала:

— Видишь, сам благой бог благословил наш светлый путь победой. Чудесно, правда? И оставшись с нами сейчас, когда мы сметаем со своего пути все старое, ты получишь возможность стать таким, каким тебе предназначено судьбой.

— Верно, я не тот человек, каким должен был стать, — сказал Фостий, поколебавшись. Если бы он сейчас находился в армии, то половиной сердца, а может, и больше чем половиной, стремился бы к фанасиотам. Оказавшись же среди них, он с удивлением обнаружил, как сильно ему хочется вернуться, и приписал это тому, что прибыл в Эчмиадзин не по собственной воле.

— Теперь, когда наши отважные солдаты вернулись, ты сможешь чаще выходить и сам увидишь, как прекрасен наш светлый путь, — продолжила Оливрия. Если она и заметила нерешительность в его ответе, то виду не подала.

Сиагрий, прах его побери, кажется, замечал все.

Продемонстрировав в ухмылке щербатый рот, он вмешался в их разговор:

— Да и сбежать тебе будет труднее.

— Для побега сейчас погода неподходящая, — как можно равнодушнее отозвался Фостий. — В любом случае, Оливрия права: мне хочется посмотреть, как живут люди, вступившие на светлый путь.

— Она не только в этом права, — заметил Сиагрий. — Твой проклятый папаша не сумел поколотить нас так, как собирался. Готов поспорить, что к весне этими землями будет править Ливаний, и все пойдет плавно, как вода в реке.

Река, вода в которой не текла плавно, помогла фанасиотам больше, чем солдатские сабли — так Фостий понял, услышав новости. Но и эту мысль он оставил при себе.

— Что вы все о побеге да о побеге? — сказал Оливрия. — Хватит об этом, ведь мы хотим, чтобы ты остался и был доволен жизнью среди нас.

— А мне хочется, чтобы ты была мною довольна, — ответил Фостий. — Надеюсь, такое возможно.

— О, и я тоже! — Оливрия зарделась. А Фостий, впервые со дня похищения, с тоской вспомнил ее освещенное лампой обнаженное тело в тайной подземной комнатке где-то под столицей. И если бы он шагнул вперед, а не назад…

Ливаний завершил речь, и собравшиеся во дворе крепости солдаты радостно закричали. Сиагрий крепко ухватил Фостия за руку:

— Пошли. Теперь у него появилось время для таких, как ты.

Фостию захотелось вырваться, и не только из-за прозвучавшего в голосе Сиагрия пренебрежения, но еще и потому, что с ним обращались, словно с куском мяса. Если бы во дворце кто-либо осмелился так его схватить, то этот человек исчез бы в течение часа, а потом появился бы со шрамами от плетей на спине в награду за наглость. Но Фостий находился не во дворце, и жизнь каждый день напоминала ему об этом новым способом.

Сиагрий повел его к Ливанию, Оливрия пристроилась следом. Еще не ушедшие со двора фанасиоты расступались перед Сиагрием и дочерью Ливания. На Фостия они поглядывали с любопытством: некоторые, наверное, гадали, кто он такой, а другие, знавшие это, гадали, что он здесь делает. Фостий и сам не прочь был это узнать.

Улыбнувшись, Ливаний мгновенно превратился из сурового солдата в облеченного доверием лидера и обрушил на Фостия все свое обаяние.

— А вот и его младшее величество! — воскликнул он, словно Фостий был не пленником, а правителем.